Лес постепенно посветлел: густой ельник сменился жидким березняком. Я старался не отставать от остальных, с усилием перенося вес на костыль. Раненая нога напоминала о себе глухой пульсацией, но терпеть было можно — впереди лежал долгий путь через чащобы и топи, так что раскисать я не имел права.

К лагерю беженцев мы вышли неожиданно. Честно говоря, учитывая, что проводников я обещал прислать им еще вчера, надежды застать их на месте почти не было. Но жители Денисовки почему-то нас дождались. Видимо, соваться в глубь леса наобум с пожитками, бабами и детьми, да еще и без оружия, они сочли чистым самоубийством, да и идти им было попросту некуда. Вот и сидели на месте, вцепившись в мое обещание как в последнюю соломинку.

Первой мы заметили Глашу. Изможденная, ссутулившаяся, она бродила по кромке леса, собирая в подол выцветшего фартука первые мелкие ягоды земляники да кислицу. Я с трудом подавил глухое раздражение: ну что за беспечность! Мирные совершенно не умели прятаться. Расхаживать вот так на виду, ломая ветки и оставляя следы на подступах к своему укрытию… То, что каратели их здесь до сих пор не обнаружили, было просто немыслимым везением.

Увидев меня, Глаша шумно выдохнула, едва не рассыпав свой нехитрый урожай, порывисто шагнула навстречу и крепко, по-матерински обняла.

— Дзякуй Богу, живенький… А мы ужо думали, всё, с концами… — выдохнула она, отстраняясь и смахивая тыльной стороной ладони испарину со лба. При этом ее покрасневшие глаза лихорадочно бегали, заглядывая мне за спину, обшаривая фигуры моих бойцов с такой отчаянной, больной надеждой, что у меня защемило сердце. Она явно искала Нину.

Я набрал в грудь воздуха, чтобы ответить, как вдруг из-за моей спины раздался тонкий, срывающийся голосок:

— Тётя Глаша…

Из-за спин наших бойцов нерешительно шагнула Нина. Тоненькая, какая-то удивительно нежная, со светлыми прядями, выбившимися из-под платка. В её больших, ясных глазах, где обычно читалась не по годам взрослая тревога за каждого в нашем отряде, сейчас застыло ошеломленное неверие. Девушка вдруг выронила свой узелок и, оступаясь, бросилась вперед.

Лицо Глаши дрогнуло. Неверие сменилось узнаванием, а затем поляну огласил такой пронзительный, рвущий душу крик, что у меня перехватило горло.

— Ниначка… Крывиначка мая… Живая!

Они столкнулись посередине поляны. Глаша сгребла племянницу в охапку, прижала к себе так, словно хотела заслонить от всего света. Обе зарыдали — в голос, страшно, навзрыд, выплескивая весь пережитый ужас. Глаша судорожно целовала ее макушку, зарываясь лицом в светлые волосы, гладила по худым, вздрагивающим плечам. А Нина, вмиг растеряв всю свою горькую, выстраданную в лесах взрослость, только мотала головой, отчаянно цепляясь за тетку и утыкаясь лицом в ее старую кофту, пока слезы градом катились по ее перепачканным щекам.