В кабинете пахло теплом и уютом. Было видно, что его хозяин любит свой кабинет, относится к нему с нежностью, как ко второму дому. Пол устилал персидский ковёр ручной работы, в углу, над сложенным и отделанным под мрамор декоративным камином, тикали деревянные часы-маятник с кукушкой, в углу стояло в полный рост чучело медведя. Этого медведя хозяин заколол самолично, на охоте, в лихие годы юности, когда казалось, что от твоей молодецкой удали зависит будущее половины мира.

Многое здесь было пронизано тоской и ностальгией по ушедшим временам и ушедшим людям. Точнее, по одному единственному человеку, которого хозяин кабинета любил всю свою жизнь, и память о котором не предаст никогда. Он владел половиной этой планеты, его прибыли сопоставимы с бюджетами многих государств, он может купить всё, что угодно, но при всех своих деньгах и при всей власти оказался неспособен спасти одного единственного неизлечимо больного человека. Человека, ради спасения которого готов был отдать всё, что имел — деньги, яхты, заводы, шахты и космолеты. Десятки, сотни миллиардов в обмен на единственную человеческую жизнь.

К сожалению, высшие силы не принимают такого обмена. Им не нужны людские деньги или золото, и тем более не нужны шахты и корабли. Им ничего не нужно, иногда складывается впечатление, что им просто плевать. Но нам, людям, этого изменить не дано.

Хозяин кабинета с нежностью погладил рамку, из которой ему улыбалось объёмное изображение красивой беловолосой женщины лет тридцати.

— Сильвия, — обратился он к сидящей сзади девушке с такими же точно волосами и ещё более синими глазами, — даже это не позволяет тебе совершать подобные сделки.

Девушка недовольно фыркнула.

— А что мне оставалось делать, отец?

Мужчина повернулся к говорящей.

— Пойми, Сантана — наши враги. Исконные враги! Никто никогда из Феррейра не заключит с ними сделку, ибо это означает преступление, предательство семьи.

— Знаешь что, папа! — вспылила Сильвия, которой не нравились эти нравоучения о гипотетической семейной чести, которая куда-то волшебным образом исчезает, когда это выгодно. — Для чего ты выделил мне собственную компанию? Чтобы поиздеваться, какая я дура, неспособна сама заработать денег? Слил, понимаешь, самые убыточные активы, швыряешь подачки, чтоб не ушла на дно, и этим попрекаешь? Мне такого не надо!

Мужчина не перебивал, лишь смотрел на дочь, замечая, как много ей досталось того, что было в женщине в рамке. Тот же гонор, тот же характер, та же манера переть напролом. Даже интонация та же самая.

— Я, папочка, если ты не заметил, вышла в точку безубыточности. Или тебе твои агенты забыли об этом сказать?