Они меня послушались, беря в полукольцо. За спиной оставался единственный выход — вернуться в школу. Но для меня и он был неприемлем.

А ещё я молился. Молился богам-покровителям планеты, молился христианскому богу, в которого верит мать, призывал в помощь Мироздание — всех, кого только можно, чтобы послали мне мою ярость…

…Я не рассказал о себе главного. То, что я способный, что учусь в престижной школе за грант, что у меня подвешен язык и дар «волны» — это всё мелочи по сравнению с главной моей особенностью. Я — берсерк.

Ярость, безудержная, сметающая всё на своем пути — моя вечная спутница, мое проклятие, и благословение. Проклятие потому, что во время приступа я не контролирую себя, могу сотворить всё, что угодно, а благословение, потому, что подобно берсеркам древней Скандинавии, иду в бой ничего не чувствуя и не ощущая, на одних звериных инстинктах.

Звериные инстинкты — страшная вещь. Они заложены в каждом человеке, но просыпаться могут только под действием страшнейшего стресса, шока, и то не полностью, а в какой-то степени — слишком велики барьеры, поставленные вокруг них нашим сознанием. Ведь перегрызть обидчику горло, вырвать сердце в пылу битвы голыми руками — это тоже инстинкт. От таких инстинктов надо защищаться, как только можно.

У меня нет сдерживающих барьеров. Вообще. Когда начинается приступ, я ничего не чувствую, не понимаю, действую, согласно собственной установке, которую даю перед этим. Я пытаюсь достать и достаю противника, невзирая на град ударов в мой адрес, невзирая на физическое состояние. Боли для меня не существует, существует лишь Цель.

Это одна из главных причин, по которой от меня прекратили трогать. То, что я не сдаюсь, не прогибаюсь… Толстый не из тех людей, которые спускают такое. Он — беспредельщик, для него задавить меня — дело чести, без этого он стал бы в глазах банды посмешищем. Подонки никогда бы от меня не отстали, пока не добились своего, но в порыве последней крупной драки, когда меня месили скопом за то, что я начал вылавливать их поодиночке и отправлять в больницу, у меня началось ЭТО.

То был самый жестокий приступ из всех, какие помню. Точнее, не помню. Ничего не помню, вообще. Лишь себя в самом конце, когда начало отпускать, придавленного к земле несколькими телами подонков, бьющегося в конвульсиях, и окровавленное лицо одного из них со свисающими лоскутами кожи и мяса, разодранного голыми руками. И ещё одного, всего в крови сплошным слоем, воющего от боли так, как… У меня нет даже сравнения, на что тот вой был похож. Это было СТРАШНО! Я так и не узнал, что сделал с ним, но моё лицо и рот тоже были в крови. Ещё было бледное лицо третьего, стоящего на четвереньках напротив, через силу, со свистом впускающего в себя воздух, смотрящего вперед отсутствующим взглядом. И испуганные лица остальных, включая самого Толстого, когда они меня отпустили и ретировались. Да, так и было, отпустили, и, пятясь задом, ушли.