— Оля, — позвал он.

Она подняла голову.

— Тебе есть куда идти?

— Нет, — ответила она. — Мне некуда.

— В Иваново?

— Как? Я не знаю, что там. Не знаю дороги. Не знаю, пускают ли. Не знаю ничего.

Лёха шёл молча несколько секунд. Потом произнёс, глядя вперёд, на дорогу:

— У нас на базе есть койки. Еда. Работа. Помощь людям. Мы каждый день спускаемся в метро и выводим тех, кто застрял. Тебе решать, но лучше быть при деле, чем бродить одной.

— Вы предлагаете мне остаться?

— Предлагаю. Пользу принесёшь. Наташа, наш медик, зашивается. Лишние руки не помешают.

Оля посмотрела на него. Потом на меня. Потом на Мартынова. Потом снова на Жилу.

— Я не умею ничего, — проговорила она. — Ни перевязывать, ни стрелять, ни лазать по коллекторам. Я умею ходить по подиуму и улыбаться на камеру.

— Научишься, — ответил Жила. — Все учились. Это почти то же самое, что ходить по подиуму и улыбаться. Крот вон — грузчик. Мартынов — спасатель. Я — электрик. Никто из нас для этого не готовился. Просто так получилось.

Оля молчала. Шла, глядя прямо перед собой.

— Хорошо, — проговорила она тихо. — Я останусь.

Жила кивнул. Не улыбнулся, не похлопал по плечу. Просто кивнул и пошёл дальше.

Мы дошли до базы за сорок минут. Оля не отстала. Не пожаловалась. Не попросила остановиться. Шла, стиснув зубы, в берцах, натирающих непривычные ступни, в платье, промокшем от пота, с волосами, слипшимися на лбу.

У ворот базы стоял часовой, молодой боец в камуфляже. Увидел нас, вскинул автомат, потом узнал Жилу и опустил.

— Лёха. С возвращением.

— Скажи Богданову, мы пришли. С гостинцами.

Жила похлопал по «Витязю» на плече.

— И с гостьей.

Часовой посмотрел на Олю. На платье, на берцы, на перемазанное лицо. Моргнул. Открыл ворота.

Мы вошли на территорию базы. Казармы, палатки, полевая кухня, дымящая жестяной трубой. Запах каши и тушёнки. Знакомый, тёплый, обыденный запах.

Оля остановилась. Вдохнула. Я увидел, как закрылись её глаза, как дрогнули ноздри, как расслабились плечи, впервые за всё время.

— Горячая еда, — произнесла она. — Настоящая.

— Каша с тушёнкой, — пожал я плечами. — Не стейк. Не виски. Но горячая.

Она посмотрела на меня. Улыбнулась. Криво, но по-настоящему.

— Звучит как лучшая еда в моей жизни.

Жила обернулся у входа в казарму. Посмотрел на Олю, на меня, на Мартынова. На секунду, одну-единственную секунду, я увидел на его лице что-то, чего почти никогда не видел. Не улыбку, нет. Скорее, тень облегчения. Лёгкое ослабление напряжения в мышцах вокруг глаз, чуть заметное опускание плеч.

— Крот, — позвал он.

— Тут.

— Запиши. Четыреста тридцать седьмой. Сорок три человека до плана.