делать сказитель на рыночной площади. Теперь он начал видеть мерцающие картинки. Это напоминало те тревожные ночи, когда ему снились ее сны. Еще больше тревожило то, что становилось все труднее отличить день от ночи, а сны от бодрствования. II Полуночные тени в суде-тюрьме городского магистрата вызывали у Никис желание поглубже заползти в собственную кожу. Плотнее завернувшись в темно-зеленый плащ, она на цыпочках двинулась за тюремщиком, которого подкупила, чтобы повидать своего брата. Этот тюремщик сделает еще больше – точнее, увидит еще меньше, – если ей удастся претворить в жизнь свой план. Он провел ее по каменной лестнице на галерею третьего этажа, выходившую во двор. В ночной тишине скрип досок под ногами казался воплями, а не мышиным писком. На этом уровне не было промозглых темниц с железными прутьями, только ряд маленьких комнат, которые вполне могли быть административными кабинетами, если бы не тяжелые запертые двери с узкими, окованными железом прорезями. Никис попыталась увидеть в этом выборе места заключения политический смысл: более суровое, чем домашний арест, но не столь жестокое, как, скажем, те каменные мешки в старой портовой крепости. Быть может, причина заключалась в обычной осмотрительности. Если бы они попытались арестовать молодого генерала и посадить под арест в армейские бараки или прибрежную крепость, ему бы уже помогли бежать. Он командовал в Патосе всего полгода, но его популярность среди солдат заметно выросла, пусть и подкрепленная лишь тем, что он следил за своевременностью выплат. Хотя на недавно оспариваемых юго-западных границах люди шли за ним не ради денег. «Победа – лучшее вознаграждение, которое офицер может дать своим людям, – однажды заметил Аделис. – И наоборот». Это называли блистательной кампанией по маневрированию и атаке, в ходе которой половина армии заставила русиллийское вторжение отступить благодаря уму и дождю со снегом. (Аделис называл это Поносом Самого Бастарда.) В любом справедливом мире – в любом другом государстве – за его труды ему бы отплатили повышением и наградой. А не изгнанием на мелкий провинциальный пост и не возросшей политической подозрительностью. Которую, без сомнения, усилило кровное родство его матери с Имперским домом, хотя нескольких предыдущих слишком успешных армейских генералов принесли к седонийской имперской власти на своих плечах солдаты, без всяких родственных связей. Но если у Аделиса и были подобные амбиции, он ни намеком не выдал их Никис, а ведь она знала его с самого дня