Поэтому делать было нечего. Я подошел к гладкому черно-блестящему кристаллу и осмотрел его.

Он возвышался надо мной всего-то на метра два в высоту, но его присутствие ощущалось куда масштабнее. Кристалл не был монолитом, скорее, сросшимся скоплением огромных, идеально гладких граней, что сходились под неестественно острыми углами. Складывалось впечатление, что он пророс тут сквозь плиты, раздвинув их своей неумолимой силой, словно сорняк, в последствии превратившийся в нечто большее.

Чернота его была абсолютной, глубже самой безлунной ночи. Она не просто поглощала свет — она втягивала его в себя, и лишь сама поверхность отвечала странным, маслянистым блеском. Не зеркальным отражением, нет. Когда я подошел ближе, мое искаженное подобие мелькнуло на грани, словно на поверхности темной, неподвижной воды, а затем утонуло. Не было ни царапин, ни пыли, словно дикие звери опасались нарушить кристалл и не прикасались к нему. Даже птицы не погадили ни разу.

Он не излучал ни тепла, ни холода в привычном смысле, но рядом с ним воздух казался… плотнее. Тишина, пришедшая на смену Шепотму, вокруг него была густой и вязкой.

В его строгих, совершенных линиях было что-то гипнотическое и одновременно отталкивающее. Он был чужеродным телом в этом мире руин и упадка, осколком какой-то иной, непостижимой реальности, вонзившимся в самом центра старой площади. И глядя на его идеальную, нетронутую поверхность, а потом на изможденные тела у его подножия, я не мог отделаться от мысли, что эта красота и эта агония как-то связаны. Словно кристалл был цветком, выросшим на почве их угасающей жизни.

Когда-то давно я читал про такие цветы. Про растения, которые приманивают к себе насекомых при помощи запаха, а затем, одурманенное существо падало в его корзинку и больше не могло оттуда выбраться до тех пор, пока не было растворено до атомов.

Наверное, здесь было что-то подобное. Но каким образом эта Дикая Руна разрасталась таким кристаллом и что вообще заставляло ее расти?

Я положил руку на одну из граней. Просто холодный гладкий камень, отозвавшийся на мое касание легкой, едва ощутимой пульсацией. Не было того сильного резонанса и вибраций, которые ощущались, когда мы только подъехали к старому центру.

Наверное, каждая порабощенная душа, которая осталась здесь навеки — и давала ему рост. Каждый бедный человек, что пал под натиском Шепота, останавливался тут и находил свое последнее пристанище. Не исключено, что прямо сейчас мы здесь стоим на костях пары сотен людей, что слегли здесь лет двести назад.