Банки я приготовил заранее. Пустые стеклянные баночки из-под армейских порошков и микстур, тридцать штук. Я их отмыл, выварил в кипятке подольше, чтоб издохло всё, что в них могло сидеть. Разлил по ним остывший до тёплого бульон, на палец не доливая до горла. Потом достал свои пробирки.

Их я вёз с самого Петербурга. Прокалённый на сковороде песок, в который вмешаны споры плесени, залитый сверху воском, чтоб ни капли сырости. Я растопил воск над свечой, выковырял пробку и петлёй подцепил несколько песчинок. На каждую банку по нескольку штук, не больше. Спорам много не надо, они своё возьмут. Песчинки тонули в бульоне, оседали на дно, и на каждой из них сидело то, ради чего я затеял все это.

Горлышки я заткнул ватой, плотным комком. Ваты здесь в избытке. Её в России наладили в конце 19 века, и в 1904 году она стала обычной.

Вата — хорошая штука, иногда незаменимая. Она дышит, пропускает воздух, который плесени нужен не меньше, чем сахар. Но держит снаружи пыль, копоть и прочее, чего в воздухе без меры. Закрой банку наглухо, и плесень задохнётся. Оставь открытой, в неё налезет постороннего, и вырастет не пенициллин, а что-то непонятное.

Я взял деревянный ящик из-под патронов. Изнутри выстелил его обрезками старой шинели, чтоб тепло не уходило. Как одеялом обернул. Поставил банки в этот ящик рядами, а ящик снёс в новую землянку и водрузил прямо на тёплую землю над дымоходом. Земля грела снизу, шинель держала тепло, и внутри ящика установилось то самое умеренное, постоянное тепло, что плесени и требовалось. Я подержал ладонь над банками. В самый раз. Не горячо, а тепло.

Дней через семь — десять на поверхности бульона нарастёт плёнка. Плотная, зеленовато-золотистая, бархатная на вид. А под ней жидкость пожелтеет. В эту-то жёлтую жидкость плесень и выделяет пенициллин. Тридцать банок. На отряд должно хватить.

Я закрыл землянку и пошёл к себе. Дело сделано, дальше плесень должна расти сама, без посторонней помощи. Ей спешить некуда, а мне есть.

Но тут появился фельдшер.

— Вадим Александрович. Вы велели раны спиртом обрабатывать. Не карболкой, а спиртом. Помню. Только давайте уж, может, по старинке, карболкой?

— Почему вдруг карболкой? Я же объяснял. Спирт ткань не так жжёт.

— Так-то оно так. Только спиртом не выйдет.

— Почему не выйдет⁈ — какие-то непонятные вещи я услышал.

— Да худой спирт привезли в этот раз. — Кузьма Лукич пожал плечами, спокойно, будто говорил о вещах самых обыкновенных. — Совсем плохой. Никуда не годится.

Я внимательно посмотрел на него.

— Что значит худой? Спирт не бывает плохим или хорошим. Он или спирт, или не спирт.