— А этот кто ж такой?

— Понятия не имею. Шел домой, он выстрелил, я ответил. Разбираться будете вы, а мое дело, чтобы он до этого разбирательства дожил. Его револьвер берите себе.

— Только этот, гляжу, не жилец, — полицейский покосился на лужу крови.

— Жилец, если поторопимся. Извозчика мне. Живо.

Извозчика полицейский нашел на углу, но, разглядев, кого ему собираются грузить, заупирался: кровью-де зальют сиденье, а спрашивать за порчу потом не с кого. Полицейский схватил его шиворот, и это подействовало: извозчик даже помог укладывать. Я сел рядом с раненым, пристроил его правую руку у него же на груди, повыше сердца, и велел гнать к госпиталю. Полицейский сел рядом.

Ехать было всего ничего, но и этих минут хватило, чтобы кое-что мне не понравилось. Пальцы убийцы-неудачника стали холодные, причем не от мороза. Я надавил на ноготь: ногтевое ложе побелело и розоветь не спешило. Впрочем, под жгутом иного ждать и не приходилось. Выводы делать рано. В операционную, и там смотреть.

— Эй, — сказал я ему. — Не спать. Глаза открой.

Он открыл. Да, понимает. Смотрел мимо меня, в черное небо. Уже хорошо.

В ворота госпиталя мы влетели почти галопом, сторож едва успел распахнуть створку.

— Носилки! — закричал я, спрыгивая. — Операционную готовить! Хлороформ! Дьяконова сюда!

Двор ожил. Выбежали санитары с носилками, выскочил Дьяконов, на ходу запахивая шинель. Пока перекладывали, я в двух словах объяснил ему, кого привез, и глаза у него сделались круглые.

— Так это что же… он в вас стрелял, а вы его…

— Я его, я. И я же теперь буду его оперировать, так что не стойте столбом, Николай Осипович. Кипяток, инструмент, хлороформ. И пошлите за Левицким, одному мне тут не управиться.

Носилки унесли. Санитары переглядывались, но вопросов больше никто не задавал: в этом госпитале давно привыкли, что вопросы отнимают время, а времени нет.

Левицкий явился через четверть часа, уже какой-то заспанный, но узнав, что случилось, проснулся мгновенно. Мы вымыли руки. Жгут к тому времени просидел на руке сорок минут, и тянуть дальше не стоило.

— Зажимы наготове, — сказал я. — Снимаю.

Ремень распустили. Из раны почти сразу ударило. Оба конца перебитой лучевой ожили. Ближний я поймал зажимом в ране, дальний придавили тампоном. Кровотечение присмирело, и можно было наконец рассмотреть, с чем мы имеем дело.

А дело было скверное. Пуля вошла с лучевой стороны, наискось, и на своем пути не пощадила ничего. Лучевая кость в нижней трети разбита в осколки, это чувствовалось при первом же осторожном движении: предплечье складывалось там, где складываться не должно. Локтевая тоже перебита, хотя, судя по всему, не так страшно. Мышцы по ходу раневого канала размяты. Под кожей с локтевой стороны прощупывалось твердое: пуля прошла почти насквозь и застряла на выходе. Предплечье раздуто, между мышцами явно стояла большая гематома. Кисть бледная, холодная. Пульса ни на лучевой стороне запястья, ни на локтевой. Пальцы почти не двигались, чувствительность снижена.