Через пару часов проснулся.
Он лежал и смотрел на свою правую руку. На гипсовые лонгеты, на повязку, на пальцы, торчащие из бинтов. Судя по лицу, рука болела люто.
Я сел на табурет и занялся делом. Ногти розовые, окраска после нажатия возвращается быстро. Пальцы теплые. Пульс на локтевой стороне запястья бьется — устойчивее, чем ночью. Уколол подушечки: чувствует все пять. Попросил шевельнуть пальцами — шевельнул, едва-едва, но все.
Первый раунд мы выиграли. Оставалось не проиграть остальные.
Он следил за каждым моим движением и, когда я поднял голову, смотрел мне прямо в лицо. Узнал. Это было видно.
— Рука? — хрипло спросил он.
— Живая.
— Резали?
— Резали. Но не отняли. Кости сложены, кровь по руке идет. Что дальше — посмотрим.
Он молчал, соображая. В дверях уже стоял Левицкий, зашедший следом, и молчать он не умел.
— Вам, любезный, повезло так, как не везет никому, — сказал он. — Оперировал вас доктор Дмитриев. Тот самый, в которого вы вчера стреляли. Я предлагал ампутацию, и всякий разумный хирург ее бы сделал. Он не дал. Так что рука у вас его, считайте, личная.
Японец перевел взгляд с Левицкого на меня. Потом на руку. Потом опять на меня. Он складывал это в голове, и ложилось у него плохо: вчера вечером он вышел на улицу убить человека, человек прострелил ему руку, а ночью тот же человек не дал эту руку отпилить. В какую систему он привык укладывать мир, я не знал, но в эту такое явно не лезло.
Он отвернулся к стене и закрыл глаза. Не заснул — думал.
В коридоре Ракитин отлепился от подоконника.
— Ну что, в сознании? Соображает? — Он одернул сюртук, шагнул к двери и остановился. Постоял, посмотрел в пол и по сторонам.
— Нет. Потом. Пусть полежит и подумает. Ему сейчас есть о чем, а такие мысли работают на нас лучше любого допроса. Позже поговорим.
Он ушел. Я посмотрел на часы: скоро начнется обычный госпитальный день, и в отделении меня ждет обход, которого не отменяет никакая стрельба.
* * *
Глава 2
На совещании Сазонов говорил недолго. Сводку принял, утренние жалобы выслушал, а под конец снял очки и обвел всех взглядом.
— Теперь о ночном происшествии. Кому положено о нем знать, те уже знают. Остальным сообщаю: в госпитале лежит раненый, поступил ночью. Кто он, при каких обстоятельствах попал к нам, кто его оперировал — об этом не говорить ни с кем. Ни с больными, ни с сестрами, ни между собой в коридорах. Спросят посторонние — вы ничего не видели и не слышали. Прошу отнестись к моим словам очень серьезно. Все. По отделениям.
Он надел очки, и совещание кончилось. Никто не спросил ни слова, только Заславский посмотрел на меня с любопытством, которое не смог спрятать даже его холеный вид. Пусть смотрит. Смотреть приказом не запрещено.