— И все же ампутацию предлагал я, а руку он сохранит благодаря вам. Учту на будущее. — Он вытер руки и добавил:

— Хотя предлагал я ее правильно.

— Да, — согласился я. — В том и беда нашего ремесла: правильных решений бывает два, а рука одна.

…Ракитин приехал, когда мы еще стояли у стола. Мне сказали об этом шепотом, между делом: прибыл, мол, жандармский офицер с людьми, ждет. Ждать ему пришлось долго, и, выйдя из операционной, я застал в ординаторской нескольких офицеров, один явно из полиции, и среди них Ракитин собственной персоной.

Ракитин представился мне, а я ему. Откуда нам знать друг друга до сегодняшней ночи. Может, где-то встречались раньше, но уже и не вспомнить. Где я, а где борьба со шпионами и диверсантами.

На столе, на расстеленной клеенке, лежало имущество моего пациента. Ватная китайская куртка с разрезанным рукавом, бурая от крови. Одежда. Револьвер — хорошей работы, ухоженный, не из тех, что покупают на последние деньги. Пачка бумаг. Деньги: китайские, стопка иен и немного русских рублей.

— Полюбуйтесь, доктор. — Ракитин кивнул на бумаги. — По документам он купец из Гирина.

— То есть кто его послал, вы из этого не узнаете.

— Из этого — нет. — Он аккуратно опустил бумаги на клеенку. — Из него — посмотрим. Что говорит медицина: жить будет?

— Будет, если не вмешается заражение. Руку я ему собрал.

Ракитин посмотрел на меня с непонятным выражением.

— Вы ему, стало быть, руку спасали. Полночи. Человеку, который в вас стрелял.

— Рука тут ни при чем. Она не стреляла, она держала.

— А, ну если так, тогда конечно, — сказал Ракитин.

Полицейский тем временем разложил на краю стола бумагу и снял с меня показания. Я изложил все как было: шел домой со службы, встречный прохожий пропустил меня вперед и достал револьвер, он выстрелил первым (тут я немного приврал), после чего оказывал раненому помощь.

Полицейский перечитал, задумчиво поводил пером над последней строкой.

— Стало быть, ссоры между вами не было? Прежде его не встречали?

— Не встречал.

Разместили японца в каморке при чистом отделении, где прежде держали белье: койка, табурет, окно во двор. У дверей изнутри сел стражник с револьвером.

Дальше только ждать.

Я заходил к раненому каждые полчаса, проверял повязку и пульс на запястье, и всякий раз, выходя, ловил на себе вопросительные взгляды. Пульс держался — вот и все, что я мог им сообщить.

Отходил он тяжело, как многие после хлороформа. Стонал, открывал мутные глаза, не понимая, где он, его вырвало в подставленный таз, и он снова проваливался. Потом его дыхание стало глубже, и он заснул уже по-человечески.