Отделение встретило меня привычно. Гольдин доложил сводку — за ночь никто не умер, температурящих столько-то, кому-то стало лучше, кому-то немного хуже, у кого-то повязка промокла, кого-то можно, наверное, выписывать. И так далее. Без происшествий, и слава богу. Их лимит уже должен быть исчерпан. Сегодня только тихая спокойная работа. На большее меня нынче не хватит.

Я чувствовал себя как выжатый лимон. Стрельба, операция, да и в целом, мягко говоря, нервная обстановка привела к тому, что не спал вовсе. Мог бы, наверное, отпроситься домой, но лучше как-нибудь днем подремлю немного в ординаторской. Цел буду, ничего страшного. Тонкой работы сегодня нет, а перевязки не требуют вдохновения. Руки работают сами, почти автоматически.

Поэтому даже появилось время подумать. Посчитать. Сложить два и два. Провести простые арифметические операции.

Арифметика выходила простая, но неприятная. Японцам есть за что меня не любить, и счет у них ко мне длинный. Если они знают, кто я, — а раз прислали человека с револьвером прямо к моим воротам, то знают, — этот стрелок у них не последний. Пришлют второго. И второй учтет ошибки первого и придумает план получше. Недооценивать меня теперь не станет.

Один раз мне повезло. Рассчитывать, что повезет и во второй, может только дурак.

Ракитин это, разумеется, тоже понимал. Утром, еще до совещания, он остановил меня в коридоре и попросил за территорию госпиталя пока не выходить. Совсем. Обед принесут сюда, ужин, если надо, тоже… А, вы не завтракали? Будет вам, Вадим Александрович, тут и завтрак, специально обученные люди доставят. Не совсем этими словами, но по смыслу именно так.

И самое главное, домой — только с его человеком и не пешком. Я не спорил. В сопровождении все-таки не под конвоем, поэтому можно соглашаться.

Охрану госпиталя усилили. У ворот теперь стояли двое мрачных заамурцев с винтовками, еще один ходил вдоль забора со стороны путей. Больным строгость нравилась: по бараку уже гулял слух, что в Харбине ловят важного шпиона, и каждый второй знал подробности, одна веселее другой.

После обеда (его мне не приносили, ел в столовой чистого отделения с молчащим от непонимания, что у меня спросить Левицким), ко мне пришел один из подчиненных Ракитина (они покидать территорию больницы тоже не спешили).

— Вадим Александрович, вас просят к раненому китайцу.

К китайцу. Я молча удивился. Вообще-то он японец. Но если надо, то хоть марсианин. Утром Сазонов велел молчать, а в обед раненый и вовсе стал китайцем. Ну, пусть. Ракитину виднее. Думаю, это его рук дело. Только со мной почему не называть вещи своими именами? Или, если что-то определено, то оно для всех?