— Иду.

У окна в коридоре ждал Ракитин. Выглядел он немногим лучше меня: та же ночь без сна, хотя у него она прошла не за операционным столом.

— Он захотел с вами говорить, — сказал Ракитин. — Сам попросил. По-русски. Хорошо говорит, мерзавец.

— О чем?

— Не сказал. На наши вопросы не отвечает. Молчит. Не грубит, не отворачивается — просто молчит, и все. — Ракитин потер переносицу. — Ладно, подождем, торопиться нам некуда… Вру, есть куда. Но жестко разговаривать с ним в таком состоянии опасно. Еще умрет ненароком. Крики, угрозы и прочее из этой оперы для него пустой звук. Он знал, на что шел, и знал, что может случиться. Так что пусть слегка придет в себя. Кто он такой, мы пока не знаем. Идите, послушайте, что он вам скажет. Только сами лишнего не говорите. И поосторожнее, а схватит ланцет и пырнет. Может, фанатик какой, а от них можно ожидать чего угодно.

— Я с ним на лечебные темы.

— Вот и отлично. Но в идеале вывести его на откровенность. Нам обязательно надо знать, кто его прислал.

Я вошел. Часовой у двери изнутри сидел на табурете и при моем появлении встал. Японец лежал на койке, правая рука в лонгетах лежала на подушке, как ей и полагалось. Лицо за сутки отошло от серости, но было еще бледное, с запавшими щеками. Он повернул голову и смотрел, как я подхожу.

— Доктор.

— Слушаю.

— Спасибо за руку.

Он выговорил это медленно, с акцентом, отделяя слова, но правильно. И замолчал.

Я подождал. Он молчал.

— Не за что. Как к вам обращаться? — спросил я.

Молчание. Он смотрел на меня спокойно, без вызова, и молчал. Спрашивать дальше не имело смысла.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда дайте руку.

Я осматривал ее не торопясь. Пальцы теплые, ногтевые ложа розовые, окраска после нажатия возвращается быстро. Пульс на локтевой стороне запястья бился внятно, лучше вчерашнего. Отек держался, но за края лонгет не лез — повязка не врезалась, витки лежали как положено. Через окно над раной я приподнял марлю: отделяемое сукровичное, скудное, запаха нет. Для первых суток после такой раны — грех жаловаться.

— Пальцами пошевелите.

Он пошевелил. Все пять, вчерашнего лучше.

— Больно?

— Больно, — согласился он таким тоном, каким сообщают о погоде.

— Будет больно еще долго. Это правильная боль, она от заживления. Неправильная — это когда пальцы холодеют и синеют. Почувствуете такое — зовите сразу, в любой час.

Он кивнул. И все время, пока я работал, он смотрел. Не на рану — на меня. На руки, на лицо, снова на руки. Так присматриваются. Что он высматривал и зачем, я не знал, но взгляд этот я чувствовал кожей, как сквозняк.