Я наложил марлю на место, поправил повязку и встал.

— Заживет — расскажете, кто вы?

Он посмотрел мне в глаза и снова не ответил. Ну и ладно, не больно-то хотелось. Я вышел.

Ракитин ждал в коридоре.

— Ну?

— Поблагодарил за руку. Больше ничего. На вопрос, как к нему обращаться, молчит.

— Ради спасибо просил врача позвать… — Ракитин покачал головой.

А потом добавил.

— Вадим Александрович. Я думал всю ночь и скажу прямо. Скорее всего, вам придется заканчивать здесь дела и уезжать.

Я молчал. Он продолжал, глядя в окно, во двор, где санитары тащили какие-то мешки.

— Вопрос отъезда мы решим, не ваша забота. Но здесь для вас стало слишком опасно. В ближайшие дни, думаю, ничего не случится: после провала они на какое-то время залягут на дно. Но это будет недолго. А потом они снова захотят вас убить, и подготовятся лучше. Охрану мы дадим. Но вы человек взрослый и понимаете: если к покушению подойти с умом, охрана не спасает. А они подойдут именно так. Японцы — люди очень неглупые, я в этом за войну убедился достаточно.

— Понимаю.

— Поэтому заканчивайте дела. И лучше побыстрее. — Он помолчал. — И вот еще что. Квартиру вам надо срочно сменить. Адрес они знают, стреляли у самых ваших ворот.

— Нет.

Он поднял бровь.

— Квартиру менять нельзя. Я там выращиваю лекарство. В соседней квартире, через стену. Оборудование, банки, человек при них. Перенести это на новое место очень сложно и рискованно.

Ракитин посмотрел на меня долгим взглядом. Про банки он наверняка знал — его ведомство платило за мою первую квартиру, и вряд ли от него укрылось, чем я занят во второй. Спорить он не стал. Пожал плечами:

— Ну, как знаете. Тогда хотя бы порядок: из дома затемно не выходить, окна плотно занавешены, макушка над шторами не торчит. Дверь незнакомым не открывать.

Сазонова я встретил во дворе, у конторы. Он курил и хмуро смотрел по сторонам.

— Вадим Александрович. Два слова.

Мы отошли к стене, подальше.

— Я не знаю, в чем причина того, что случилось этой ночью, — сказал он. — И знать не хочу, у меня своих забот довольно. Но я не первый год живу и понимаю, чем такие истории кончаются. Вы уедете. Так?

— Похоже на то, Глеб Ермолаевич.

— Жаль. — Он затянулся, выпустил дым. — Скажу без реверансов, вы наладили работу в самом гиблом отделении госпиталя. Некоторые ваши методы необычны, но работают. И вот вы уезжаете, а я думаю, что мне делать.

— Гольдин знает отделение лучше всех.

— Гольдину я его и передам, больше некому. — Сазонов бросил окурок в снег и растер сапогом. — Только боюсь, не потянет он. Врач он неплохой, голова на месте, руки растут откуда следует. Но ему двадцать лет, а там двести коек и персонал, который слушается либо опыта, либо характера. У него пока нет ни того, ни другого в нужном размере. Буду просить прислать кого-нибудь постарше. Хотя вы сами знаете, как опытные рвутся в гнойный барак: очередь стоит, отталкивают друг друга. — Он усмехнулся. — Значит, либо пришлют такого, от которого избавляются, либо придется назначать принудительно. И то и другое радости не вызывает.