У ворот дома он вышел первым, огляделся и лишь потом кивнул мне. Во дворе, у поленницы, топтался еще один агент. Он проводил меня глазами до лестницы, и по тому, как он переминался и прятал лицо в воротник, было ясно, что стоит он тут давно и до костей промерз. Хорошо, подумал я, поднимаясь. Охрана, возок, заамурцы у ворот. Только вечно это продолжаться не может. И главное — никаких гарантий вся эта стража не дает. Ракитин сказал это честно.

…Я зашел к Семену. Тепло облепило лицо, и меня повело в сон. Я потряс головой и не дал ему возможности задавать вопросы. Дома со вчерашнего вечера я еще не был.

— Послушай меня. Вчера вечером в меня стреляли. Наверное, слышал, но не подумал, что это касается меня. Стрелка я ранил, он в госпитале, под стражей. Кто его послал, неизвестно, но люди это серьезные, и на одном разе они не остановятся.

Семен выслушал, не перебивая. Лицо его не поменялось.

— Поэтому так, — продолжал я. — Здесь становится опасно. Не только для меня — для всех, кто рядом. Если хочешь уйти, уходи. Расчет получишь, претензий никаких, рекомендацию дам.

— Никак нет, — сказал Семен.

— Подумай. Я не шучу.

— И я не шучу, Вадим Александрович. Бегать от опасности не в моих привычках. Я под обстрелом раненых таскал, а тут что — один стрелок на всю Пристань? Только вот чего. Револьвер бы мне. А то топор против нагана — оружие так себе.

Я посмотрел на него. Хорошо, что никуда не собирается. Надо будет его с Гольдиным познакомить, я-то, в отличии от него, тут не остаюсь. Мда. Но пока говорить ему ничего не хочу.

— Решу с оружием. Либо куплю, либо отдам тебе свой смит-вессон — у меня револьверов, как выяснилось, больше, чем рук. С бумагой, чтобы за ношение тебя первый же полицейский не арестовал. Спрошу, как такие бумаги делаются.

— Вот это дело, — кивнул Семен.

— А теперь показывай, что у нас. По времени уже пора.

И я оказался прав. Плесень дошла. По поверхности бульона в банках лежал сплошной слой, толстый, складчатый, сизо-зеленый, с белой каймой по краю. Ни черноты, ни розовых пятен, ни слизи — чужого не наросло нигде. Под этим слоем бульон стоял прозрачный, чуть желтоватый, и это было именно то, что требовалось. Семен выдержал температуру, как надо. Тетрадь его лежала тут же, исписанная столбиками цифр.

— Готово? — негромко спросил он, будто плесень могла услышать и из вредности испортиться.

— Похоже на то. Сейчас проверим, что у нас получилось.

Пока я мыл руки и раскладывал на чистой доске марлю, воронку и посуду, голова сама собой вернулась к дневному разговору. Все это достанется Гольдину, если он согласится… Должен согласиться. Надо будет показать, как готовить, как проверять, как отличать хорошее от плохого. Он поймет, голова у него светлая. Вопрос в другом: дадут ли ему этим заниматься. Лекарство непонятное, страшноватое, в фармакопее не значится, а проверяющих чиновников в военном ведомстве больше, чем… чем чиновников в гражданской медицине, а оно и тем имя — легион. Мне они пока не мешали только потому, что я ничего чересчур непонятного не делал. Но пенициллин — это уже другая песня. Эх, съедят скорее всего чиновники господина Гольдина. Борьба с ними потруднее любой операции.