Ладно. Об этом завтра. Сегодня — мазь.

Я начал сцеживать. Плесень поддевал по краю прокаленным шпателем, приподнимал целиком, как блин, и бульон сливал через воронку, выстланную марлей в шесть слоев. Фильтрат шел медленно, каплями, чистый и золотистый. Пахло от него плесенью и мясным отваром, запах для аптеки странный, но мне он нравился больше любых духов. С трех банок набралось почти два стакана.

Дальше — ступка. Ланолин я отвесил на глаз, растер его в фарфоровой ступке и начал вводить фильтрат: по ложке, растирая каждую порцию до того, как она вся уйдет в основу. Ланолин пил воду охотно, масса светлела и становилась похожей на густую сметану. Когда фильтрат кончился, я добавил вазелина для мягкости и растирал еще четверть часа, пока пестик не начал ходить совсем без усилия. Вышла полная банка мази — желтоватой, гладкой, на вид ничем не отличающейся от обычной аптечной.

Но сколько в ней действующего вещества и есть ли оно там вообще, я наверняка знать не мог. Проверить нечем: ни лаборатории, ни микроскопа, ни времени. Визуально все похоже на то, что нужно, да и культура уже проверенная. Но между «похоже» и «работает» нередко лежит огромное расстояние. Проверять надо на живой ране. И не на человеке.

— Семен. — Я достал рубль и положил на стол. — Задача. Срочная. Нужна собака. Раненая, с гнойной раной, чем запущеннее, тем лучше. Больная, ничья, такая, которую все равно добьют или сдохнет сама. Купи, выменяй, как хочешь. Только не калечь здоровую.

— Обижаете. — Семен взял рубль. — У обозных таких собак полно, их там не считают. К ночи найду.

— Живую привези. Дохлая мне без надобности.

Он оделся и ушел, а я спустился во двор, к лавке. Ковалев как раз запирал ставни, гремя болтами.

— Прохор Данилович. Дело на два слова.

Он повернулся, вытер руки о фартук — жест у него был один на все случаи жизни.

— В сарае у вас место есть, я знаю. Мне нужен угол. Поживет собака, которую я буду лечить. Недели две, может, три. Конуру и загородку поставим свои, кормить будем сами, грязи не разведем.

Ковалев подумал недолго.

— Собака шумная будет?

— Больная. Ей не до шума.

— Два рубля в месяц. Вперед.

Я отдал деньги. Он спрятал и добавил:

— Только чтоб порядок был.

— Будет.

— Тогда пусть живет.

Семен вернулся быстрее, чем я ждал. Не прошло и двух часов, как во двор въехали сани, и он сгрузил с них мешок, который шевелился и слабо скулил. В сарае, при фонаре, мы его развязали.

Пес был плох. Крупная дворняга, белая с черным, кожа да кости, и на спине, ближе к левой лопатке, рана, от которой шел тяжелый дух еще через мешковину. Кто-то рубанул его — топором или лопатой, теперь не разберешь, — дней пять назад, не меньше. Рана расползлась с ладонь, края вывернулись и омертвели, в глубине стоял гной, шерсть вокруг слиплась в бурый колтун. Пес не пытался ни рычать, ни кусаться. Он лежал на боку, дышал часто и смотрел на фонарь мутным глазом. Такие уже не сопротивляются.