Левицкий осмотрел все это молча, выпрямился и сказал то, что на его месте сказал бы любой хирург:

— Ампутация. Ниже локтя, сейчас.

— Обоснуйте, Константин Сергеевич.

— Пожалуйста, — он стал загибать пальцы.

— Первое: кисть холодная, пульса нет нигде. Значит, повреждены обе магистрали, и кисть уже умирает. Второе: обе кости раздроблены. Из такого предплечья не соберешь ничего, что будет работать. Третье: мышцы размяты. Даже если каким-то чудом все срастется, вы получите кривое предплечье с неподвижными пальцами и вечными свищами. Плеть, а не руку. И четвертое: открытый огнестрельный перелом. Вы лучше меня знаете, чем это кончается в наших условиях. Нагноение и гангрена. Тогда мы все равно ампутируем, только выше и у умирающего. Сейчас он ее перенесет. Через неделю — как знать.

Возразить по существу было нечего. Каждый его довод в отдельности был верен. И все вместе они складывались в приговор, под которым подписалось бы девять хирургов из десяти.

Но я уже держал эту кисть в руках, и она говорила мне немного другое.

Кожа была бледная и холодная, да. Но не восковая, не мертвая белизна, которую ни с чем не спутаешь. Я надавил на ноготь большого пальца и стал считать. Ложе побелело и медленно, нехотя, секунд через пять или шесть, порозовело снова. Медленно — но порозовело. Совсем мертвая кисть так не делает.

— Уколю, — предупредил я и кольнул иглой подушечку среднего пальца. Японец дернул рукой и застонал. Чувствительность есть.

— Пальцы согни, — сказал я ему и показал на здоровой руке, как. — Согни.

Он понял. Указательный и средний шевельнулись, едва заметно, но шевельнулись. Значит, сухожилия перебиты не все и нервы, во всяком случае срединный, не уничтожены.

— Вы хотите сохранить руку без кровообращения? — спросил Левицкий.

— Я хочу сначала убедиться, что кровообращения действительно нет.

— Пульса нет, Вадим Александрович. Вы сами проверяли.

— Пульса нет. А это не то же самое, что нет артерии. Посмотрите на предплечье: оно раздуто, как подушка. Там гематома, и немалая. Если лучевая перебита, а локтевая цела, но задавлена кровью и отеком, картина будет в точности такая: холодная кисть без пульса.

— Слишком много «если».

— Поэтому я и не говорю, что спасу руку. Я говорю: открываю и смотрю. Найду обе артерии порванными, а нервы в клочьях — ампутируем немедленно, и пилу возьму сам. Но резать живую руку по одному подозрению я не стану.

Левицкий подумал, глядя на кисть.

— Хорошо, — сказал он. — Смотрим. Но если там то, что думаю я, — не тяните.

— Не буду.

Фельдшер уже готовил хлороформ. Японец лежал на столе в сознании и смотрел не на нас, а на столик у стены, где рядом с общим инструментом поблескивали ампутационные ножи и пила. Насмотревшись, он перевел взгляд на меня и сказал по-русски, с акцентом, но совершенно внятно: