— Ахтар, спускаемся, — сказал он возбуждённо и принялся пробираться вниз по склону.

— Что? Ты что-то увидел?

— Свет костров. Там, в долине. Возможно, это они.

* * *

Стало холодно. Здесь перед рассветом всегда холодно.

Когда мы добрались до широкого ручья, спускающегося с гор в долину, темноту заменила утренняя серость.

Всё утро мы шли на огонёк. Когда тьма начала рассеиваться, ориентиром нам стало кое-что другое — небольшое овечье стадо, отдыхавшее на берегу ручья.

Ночной костёр был пастушьим. И он оказался не единственным. Пастух разжёг несколько, чтобы обогреть овец. Чтобы уберечь их от утреннего холода.

— Пастух, — констатировал Шарипов, ведя свою лошадь и топая рядом со мной и Наливкиным.

Я, уставший от верховой езды, тоже спешился. Снял я и Булата, чтобы тот выгулялся, и следил за ним, чтобы пёс не отходил слишком уж далеко.

— Пойдём к нему? — спросил особист у Наливкина.

— У местных пастухов часто есть много полезного, — сказал я. — Они знают лечебные травы. Природные антисептики. А без них майор не протянет.

— Выбора нет, — сурово сказал Наливкин. — Искандарову нужна хоть какая-то помощь. Иначе никак.

Пастух заметил нас раньше, чем мы его. Вернее, заметили нас пастухи. Их было двое.

Немолодой мужчина с посохом и в подбитом овечьей шерстью кожушке поднялся от одного из костров и, разгоняя прижавшихся друг к другу на земле овец, пошёл нам навстречу. А потом стал ждать у ручья. Он смотрел на нас внимательно и, казалось, пытался понять ещё издали, чего же ждать от пришедших шурави.

Вторым пастухом оказался невысокий и худощавый парнишка в овчинном жилете и папахе из серой шерсти. Он пришёл с другой стороны, вместе с собаками. Встал рядом со стариком, положил руку на пояс с недлинным ножом в кожаных ножнах.

У ног пастухов неподвижно застыли две крупные пушистые собаки. Это были афганские овчарки. Так и стояли они у ног своих хозяев — чуткие, грозные, готовые кинуться на незнакомцев по первому приказу.

Мы встали в нескольких десятках метров от пристально смотревших на нас пастухов. Я придержал Булата, уставившегося на чужих собак.

Пёс утробно заурчал, навострил уши.

— Тихо, Буля. Не балуй, — сказал я ему строго и пристегнул поводок.

Наливкин, ведя своего коня, вышел вперёд. Крикнул что-то на пушту.

— Можешь не ломать язык, шурави, — беззлобно ответил пастух. — Я немного говорю на русском.

Наливкин с Шариповым переглянулись. Капитан «Каскада» помедлил что-то отвечать. А вот я вышел вперёд:

— Ты работал с шурави? — спросил я.

Пастух тоже не ответил сразу. Однако мальчишка, что был рядом с ним, что-то сказал пожилому пастуху. Тот не ответил и ему.