— Извёл, — сказал он. — Отдай уж. Сплету я тебе, дай срок.
Я отдал. Чертежа у этой вещи не было, были только руки, которые её помнили, и руки были дедовы.
Дед смотрел на огонь с другой стороны и думал о своём. Сидели так, пока огонь не начал гаснуть. Я лёг, и тоска никуда не делась — просто отступила на задний план, как сигнал, который не выключили, а убавили до рабочего уровня. Родители учили жить по совести. Я и жил по совести: помогал старику, которому больше не к кому идти, делал работу, которую брал на себя, починил вещь, что грела чужие больные руки.
На сегодня этого было достаточно. Завтра снова в лес, а лапти я так и не сделал. Уже засыпая, всё пытался вспомнить, как их плетут, — но трудно вспомнить то, чего не знаешь.
Глава 8 Предел нагрузки
Я проснулся сегодня раньше деда. Вчера я просыпался с трудом, будто выныривал из воды, — тело сопротивлялось, требовало ещё, и первые минуты уходили на то, чтобы просто понять, где я. Сегодня открыл глаза — и сразу оказался в сознании, сразу почувствовал комнату, почувствовал, что снаружи ещё темно, но уже скоро рассвет. Что-то изменилось — не драматично, не так, чтобы назвать это прогрессом вслух, но ощущение было другим. Как когда станок долго работает на износ, а потом его вдруг обслужили: шум тот же, но в нём нет той надрывной ноты, которая говорила, что вот-вот что-то сломается.
Система подтвердила это коротко, пока я лежал и смотрел в потолок:
«Физические кондиции: 13% от нормы для перехода» .
Тринадцать вместо одиннадцати. Два процента за пару дней сносной еды, сна и работы. Негусто, но динамика понятная — линейная, предсказуемая, с ней можно работать.
Зола в очаге под рукой оказалась тёплой — не горячей, но живой. Я положил мох на тлеющий край и стал дуть: сначала осторожно, потом настойчивее. Минут через пятнадцать, когда уже почти бросил, мох занялся, и огонь поднялся. Дед проснулся, пока я возился.
— Долго ты, — сказал дед с лавки, не поворачивая головы. — Угли-то под золой были. Их бы раскрыть сперва, а ты сверху дул.
В прошлой жизни у меня в кармане всегда лежала зажигалка, и за двенадцать лет на заводе я ни разу не подумал, что это тоже прибор.
Мы поели остатки вчерашнего, я собрал мешок — грибной мешочек отдельно, сверху — взял топор и вышел во двор. Небо на востоке светлело, у ворот уже стояли знакомые фигуры: Рус зевал, Тимко переговаривался с Ефиом вполголоса, Грач стоял чуть в стороне и смотрел в сторону леса.
— На запад пойдём, — сказал он коротко, когда я подошёл. — За осиновым оврагом, туда давно не ходили.