У голубой обезьяны. Тридцать три уголовных рассказа Мансардное Каждый день в три часа пополудни Петер имел обыкновение злиться на то, что проснулся. Вот и на сей раз он думал о том, какое бесстыдство, что после восьми часов утра от дня уже не отвертеться. Потом он одиннадцать раз плюнул. Поскольку доплюнуть до потолка мансарды ему так и не удалось, он решил добиться хотя бы такой вертикальности плевка, чтобы тот упал ему обратно прямо в рот. В конце концов, язык у него онемел и распух. У него ещё хватило сил перевернуть подушку и разместить свою главу на сухом месте для сна. По вечерам он грезил, чтобы кто-нибудь – хоть паук-крестовик, что ли – выстрелил из пушки в его левое ухо. Ножка Фифи утонула в рубашке, которая создавала на пороге сероватую кучку. Фифи посему громко воскликнула: – Вот свинья! В мозг Петера с обширным гулом угодило пушечное ядро и произвело такое действие, что голова его соскользнула бы с кровати и покатилась бы по половицам, если бы не наседающее следом тело, которое завалило-таки её на бок. Фифи сдернула с его ног одеяло так усердно, что пятки стукнулись о кровать. Пока Петер отмечал, что снова из-за этого проснулся, Фифи вспорхнула своей попкой на доску, приколоченную к двум ящикам для осуществления письменного стола. При этом она напевала: – Nanette, ma belle coquette… Петер вскарабкался вверх, цепляясь за собственные ноги, и заявил, с тихой радостью снова сворачиваясь в кровати калачиком: – Те же и Бетховен. Фифи сочла это сообщение в высшей степени бессодержательным и спросила: – У тебя есть деньги? Относительно этого общеупотребительного предмета Петер придерживался того мнения, что вполне достаточно, если деньги есть у других, и сказал: – Сам воздух звучит, как голубая песня. Фифи не оценила этой метафоры и потребовала себе на пропитание: – Но мы же только позавчера опять переспали. Петер зарделся от удовольствия: – Но вы не учитываете того, что любите меня. Фифи моментально всё поняла: – Ах вы, подлец, вот увидите, вы кончите жизнь на виселице. Дрожа, она встала перед кроватью. Поскольку Петер, нежно лелея в ладони свой затылок, созерцал её в полном спокойствии, она пустилась в плач, мелодичный и быстрый. Успевая сказать между делом: – Ты меня не любишь. – О, я стараюсь, как могу. Но ты сегодня какая-то жёлтая. – Да… у меня осталось всего двадцать марок, а господин Поттхаммер вернётся из Майнца только через две недели. Она ревела так, как будто её напинали. Петер быстро очутился в своих штанах и в своём столь же неизменном пиджаке,