* * *

— А ты чего тут делаешь-то? Я раньше тебя не видел, — дед прищурился и как-то уж очень подозрительно уставился на меня, когда я отнес лестницу обратно в гараж.

— Живу по соседству.

— Так это ж домик Кольки.

— Ну да, Кольки. Друг он мне. Попросился поночевать у него.

— А тебе что, жить негде было, что ли? — допытывался старик.

— Слушай, отец, тебе какое дело? Есть где, нет где? Мне вот нравится на природе воздухом дышать да из компостных ям пенсионеров вытаскивать.

— А, ну ладно, не хочешь — не говори, — буркнул он, но видно было, что в голосе осталась колючка. — Рука-то у меня со всем этим отнялась, зашиб, когда упал в яму. Еще и горло болит. Наорался, видать. Нужны лекарства.

— Приложи подорожник, — вздохнул я. — Хочешь, я тебя ещё народным способом полечу?

— Каким?

— У собачки боли, у кошечки боли, а у деда-соседа — не боли, — хмыкнул я.

— А, ну это… я в такое не верю, — отмахнулся он. — Давай-ка лучше за настоящим лекарством съездим.

— Съездим? Ты так-то не наглей, спасённый, — прищурился я.

— Тебя как звать-то?

— Макс.

— Максимка, значит, — ухмыльнулся дед. — А меня Тимофей Кузьмич. Можно просто Кузьмич, даже нужно просто Кузьмич. Вот что, Максимка: страсть как рука болит и горло дерёт. Лекарство, говорю, нужно. Пешком я не дойду, но есть у меня машинёшка добрая. Давай-ка сядешь за руль, мужик ты или кто, и махнём до аптеки.

— Аптека же только в городе, — удивился я.

— Ох, ёбушки-воробушки, — покачал головой старик. — Молодёжь! Всё бы вам в город. А тут, если хочешь знать, в нашем дачном посёлке всё есть. Даже стриптиз.

— Стриптиз? — хмыкнул я.

— Ну да, из-за него я сегодня в яму и шмякнулся.

— А, в этом смысле…

Он смотрел жалобно, с таким просящим взглядом, что я махнул рукой:

— Ладно, поехали, хрен с тобой. Всё равно пока делать нечего.

Мы зашли в гараж. В полумраке стоял пыльный «Москвич-412» бежевого цвета, с местами облезлой краской и чуть помятыми дверями. На их кромках тонкие рыжие полосы ржавчины уже обосновались, как давние жильцы. Хромированные бампера потускнели, решётка радиатора с эмблемой чуть перекошена, словно после несильного удара.

Сквозь боковое стекло виднелась матерчатая обивка в крупную серо-коричневую клетку, местами протёртая до поролона. Панель — матовый пластик с тонкими трещинами, в центральной нише — старенький радиоприемник с тугими кнопками.

Мы погрузились, и я, не сдерживаясь, повёл носом. Запах, знакомый каждому, кто садился в советскую машину: смесь бензина, пыли, старого автопластика и чуть сладковатого духа мятных леденцов, что уже давно перекочевали в пепельницу и так там и остались.