— Оу, это сложно. Понятное дело, я не про насморк, им займусь сразу же, как силы вернутся, — призадумалась чешуйчатая волшебница, закутываясь в длинное махровое покрывало на манер тоги. — Если твои уровни пропали из-за каких-нибудь малозаметных на первый взгляд повреждений тела, то один-два еще можно было бы восстановить, но повреждения души…По хорошему тебе бы надо в один из храмов госпожи Лазури, второй жены Владыки Огня и покровительнице всех целительниц…Ну, чтобы ауру подправили в соотвестии с теми обрывками, которые частично уцелели и тем вернули от четверти до половины потерянного. Но божественная помощь стоит дорого, очень дорого и у меня не хватит влияния на то, чтобы выбить тебе бесплатный прием. Максимум устрою небольшую скидку.
— Но чисто теоретически меня там примут? — Осторожно поинтересовался я, пытаясь никак не выдать своего удивления тем фактом, что про одну из жен правителя своего государства целительница говорит как про божество. Интересно это у них культ личности или теократия? — Я все-таки человек и вообще непонятно кто…Вдруг и вправду шпион чей-то, как ты правильно заметила.
— Да это как раз не проблема, жрецы госпожи Лазури не отказывают в оплаченной помощи никому… Ну, почти никому. Но ты же не какой-нибудь легендарный злодей вроде Убившего Небо, правда? — Безразлично отмахнулась дрейк, копавшаяся в груде вещей и только поэтому не заметившая, как перекосило мое лицо. — А с памятью, возможно, помочь я тебе все-таки сумею, когда силы вернутся. Есть в запасе один подходящий навык, называется: «Целительная спячка». Он, правда, на представителей моего народа больше рассчитан и действует тем эффективнее, чем дольше пациент спит…
Воспоминание второе. Сложные обстоятельства
Существует множество плохих примет, которые не сулят абсолютно ничего хорошего уже в самом ближайшем будущем. Раньше я полагал, что в их списке будут лидировать ноги в тазике с цементом или же петля на шее. Был не прав, сильно не прав, в чем и не боюсь признаться во всеуслышание. Прямо-таки проорать об этом на всю округу! Все равно ведь вряд ли прорвавшееся через кляп мычание кто-то разберет. По-настоящему ты понимаешь, что у тебя серьезные проблемы, когда приходишь в себя растянутый ремнями за ноги и за руки на какой-то неровной и жутко холодной каменюке, вокруг статуи и рисунки каких-то многоруких, многоглазых и даже многоголовых страхолюдин с размалеванными в синий, красный или желтый цвет зубастыми рожами, потолок покрыт геометрическими узорами, в воздухе дышать нечем от благовоний, а рядышком находится два переругивающихся о чем-то монстра, каждый из которых способен одним своим видом недельные запоры лечить. Полное отсутствие одежды, тряпка во рту, потеря минимум парочки зубов в горящей огнем челюсти и теперь уже не столь и серьезная боль в пострадавшей от убитой ящерицы конечности на фоне грядущих перспектив выглядели ничего не значащими мелочами. Да даже обычная смерть, пожалуй, могла оказаться намного предпочтительнее судьбы, уготовленной мне этими тварями. Их планов я, разумеется, не знал, но когда явно имеющие сверхъестественную природу монстры очень хотят видеть тебя на своем алтаре, то невольно начинаешь ожидать самого худшего. Самого-самого худшего, возможно даже не заканчивающегося вместе с прекращением физического существования. Страх? Нет, это был не он. Тело буквально цепенело от самого настоящего ужаса, равного которому никогда раньше не знало. Вероятно, подобные ощущения смог бы испытать лишь тот, кого конвоиры поставили к расстрельной стенке или заставили усесться на электрический стул. Вот только обсудить с другим подобным «счастливчиком» наши впечатления и сравнить их вряд ли получится. По техническим причинам. Если бы конечности сейчас вдруг получили свободу — пуститься наутек бы не сумел при всем желании, максимум поковылял бы на негнущихся ногах куда-то на выход походкой загипсованного семидесятилетнего паралитика. Погрузиться в беспросветное отчаяние мне не давал главным образом разговор тварей, к которому я начал прислушиваться сразу же, как только изволил очнуться и более-менее собрать мозги в кучку. А также удивление от того, что издаваемое ими шипение и рычание разных тональностей оказалось вполне понятным, пусть даже не несло ни малейшего сходства ни с русским языком, ни с человеческой речью.