— А разве корабль не исчезает с концами если он слишком далеко от хозяина оказывается?

— Смотря какой корабль. Лодчонка какая-нибудь жалкая — да, сто верст — предел, пафф и исчезла. Такой баркас, как наш, и за тыщу уплыть может, наверное. А большое судно вообще не исчезнет, даже если хозяин умер с концами. Официально наследники передачу совершат.

Как преследовать похитителей и что теперь делать — я понятия не имел. Данер огромен, куда воры направились — можно только гадать. Гус полагал, что к Мантису — там в море выходишь — и через несколько дней уже пиратские острова, свободные земли.

Мы все же вернулись в ратушу и нажаловались изрядно захмелевшему бургомистру, и тот обещал, что стражники во все очи будут смотреть: если причалит обратно «Вонючка» у Зенгена — сразу всех повяжут, да, и плетями, плетями собачьих детей!! А лодку, наверное, нам никто не продаст, у кого лодки — тем самим нужны, а кому не нужны — у того и нет никакой лодки. Хотя вот у сына есть лодочка детская, он на ней окушков ездит ловить, так за десять золотых ребенок нам наверняка продаст свою лодочку, а себе другую сыщет, так-то корабел один в соседнем селе живет, но он совсем никакой: для детишек сундуки только такие клепает.

Малолетний вымогатель заломил аж пятнадцать золотых — я плюнул и вложил деньги в липкие от халвы пальчики. Надеюсь, папаша из отпрыска потом большую часть дохода вытрясет, а то загнется ребенок от диабета в кратчайшие сроки.

Свиток я передал Гусу — мой, пока единственный, слот был занят недоступной «Вонючкой», и когда транспорт был призван на воду, я чуть было не завыл от бессилия и ностальгии.

Это была сестра-близнец моей «Трясогузки», только выкрашенная в красно-белую полоску; называлась лодка «Конфетка», что неудивительно. Я был готов поклясться, что вдвоем с Гусом мы в это корыто не влезем, а если влезем — то тут же и перевернемся, но, тем не менее, четверть часа спустя мы уже вовсю ползли по ночному Данеру, презрев голос разума, намекавший, что вообще-то переночевать лучше было бы остаться в Зенгене. Орали лягушки, часто и шумно плескалась рыба, две синие лунные дорожки крестом плясали на черных водах великой реки. Гус греб, я скорчился у его ног на дне лодки и старался, чтобы моя голова не слишком часто попадалась на пути весла, так что большей частью занимался тем, что нюхал собственные колени.

Но всему, даже топливу обиды и возмущения, приходит конец и часа через два я поинтересовался у Гуса: как он смотрит на то, чтобы выбраться на берег и организовать что-нибудь типа ночлега. Ноги там вытянуть и прочие подобные излишества. Гус смотрел на это строго положительно, и мы выбрались на пологий берег с песочком, в свете лун развели костер, нарвали травы, сделали себе лежанки, выгребли из инвентаря все тряпки, какие нашлись, закутались в них и уснули.