Я потёр рукой затылок, словно вновь почувствовал боль.

«…Только хочется петь и бежать, и лететь…» — пел Володин.

Надя сказала:

— Битой?

— Бейсбольной битой. Это такая здоровенная дубина.

Я развёл руками — будто рыбак, который похвастался уловом.

— Удобная дубина, — пояснил я. — Для выяснения отношений с Медведем.

Я усмехнулся и сообщил:

— Удивляюсь, как меня тогда не превратили в фарш. Повезло, наверное. Да и… спасибо врачам. Собрали меня, как конструктор. Даже рожу почти вернули к прежнему виду. Разве что стала немного страшнее. На лице остались парочка вмятин и небольших шрамов. Но это ерунда. Шрамы украшают мужчину. Женщин они не отпугивали. Даже наоборот: привлекали.

Я приосанился.

Надежда качнула головой.

— И… что Шура? — спросила она.

«…Завтра снова с любимой до звёзд простою…» — сообщил Володин.

— Шура ухаживала за мной. Тогда, в больнице. Работала там. Часто приходила в мою палату. Мы с ней беседовали. О жизни. О прошлом. О наших с ней не сложившихся отношениях не говорили. Но вспоминали о Даньке. Тогда Шура мне и призналась, что он ей нравился. Жалела, что так и не ответила ему взаимность. Потому что после наших с ней отношений… дула на воду.

Я посмотрел на Надю сверху вниз и сообщил:

— Она тогда, кстати, не замужем была. Два брака, как и у меня к тому времени. Оба неудачные.

Я посмотрел на сцену, где построились в ряд наряженные в строгие костюмы гитаристы.

Сообщил:

— Мельников тоже не подарок. Но в плане морального разложения ему до меня очень и очень далеко. Даже до того меня, каким я был летом семьдесят первого года. И он не сволочь. Как те мужья, которые были у Шурки в прошлый раз. Она мне о них многое рассказала. Пока я лежал завёрнутым в гипс и справлял нужду в утку. Которую она же под меня и подкладывала.

«…Уж я по шпалам, опять по шпалам…» — спел Володин.

Надя спросила:

— Что было потом? Когда тебя выписали из больницы?

— Между мной и Шуркой?

— Да.

— Ничего. Я вернулся к работе. И к прежнему веселью. А Шурка…

Я пожал плечами.

— Я её после того случая больше ни разу не видел. Большой город, много работы и много ежедневных забот. В девяносто седьмом я снова оказался на больничной койке. В той же больнице. Но Шурка там уже не работала. Уехала из города, или просто сменила место работы — мне об этом не сказали. Мы с ней больше не встретились. Хотя я о ней вспоминал — в последние годы.

— Жалел, что вы расстались?

Я покачал головой.

Сказал:

— Я вообще редко о чём-либо жалею. Потому что обычно поступал так, как считал правильным. У меня свои понятия о том, что такое «хорошо» и «плохо». Я их придерживался и придерживаюсь. Вот только с возрастом я эти понятия пересмотрел. Отчасти. Я ведь добился почти всего, о чём мечтал в юности. Но мне не понравился финал: то, к чему эти достижения привели.