— Хорошо поёт, душевно, — сказал дед Женя. — Знаешь, Санёк, я ведь в той жизни Майю Кристалинскую ни разу не слышал. Не дожил я до того времени, когда она запела. Если она вообще уцелела в той мясорубке.

Евгений Викторович покачал головой.

— Тогда у нас были совсем другие песни, Санёк. И времена были другие. Музыка на войне — чуть ли не единственная отрада. Прислушаешься вот так к женскому голоску. И забудешься… ненадолго.

Дед Женя снова обернулся и сообщил:

— Знаешь, Санёк, я ведь многие хорошие песни из той, другой жизни в этот раз так и не услышал. Ни те, что сочинили во время Второй гражданской. Ни те, которые мы пели перед войной с немцами.

Евгений Викторович указал на книжный шкаф, где стояли на полке пластинки.

— Я не просто так всё это покупаю, внук, — сообщил он. — Жду. Может, и услышу снова песни из прошлой жизни. Я ведь ни о чём не жалею, Санёк. Всё сделал правильно. Но вот те песни… мне всё же немного жаль. Те, которые…

Дед Женя сделал паузу, посмотрел мне в глаза.

— … Те, которые теперь уже никто не услышит, — произнёс он, — которые навсегда останутся только в моей памяти. Умерли они. Понимаешь? Вместе со старым миром. Я даже слова их почти не помню. Жаль. Хорошие были песни, Санёк, душевные.

Евгений Викторович снова взглянул на фото своей жены.

Я заметил, как его глаза влажно блеснули.

«…Улечу на луну и назад возвращусь, — пообещала Майя Кристалинская. — Потому что одну я тебя люблю, моя родная Русь».

Музыка стихла.

Дед Женя шумно вздохнул, посмотрел на меня и сказал:

— Расскажи-ка мне, Санёк, о своих родителях. Как и где они жили после моей смерти, каких успехов добились. Может, помощь им в чём нужна? Только не говори, от чего и когда они умрут. Главное, что это случится после моей смерти — остальное мне знать не нужно. Кто его знает, не взбрыкнёт ли от такого знания моё сердце. Хоть я раньше на него и не жаловался.

* * *

Я рассказал деду о своих родителях. О папе, который стал заметной фигурой на АвтоВАЗе и вышел на пенсию уже после распада СССР. О маме, которая была моему отцу надёжной опорой. Сейчас я говорил о них и представлял тех ещё нестарых мужчину и женщину, которые меня встретили здесь, в тысяча девятьсот семьдесят первом году, в Тольятти: здоровых и жизнерадостных. О неприятных моментах я умолчал: о том, что в папу дважды стреляли в девяносто первом (пули прошли через его тело рядом с сердцем), о маминых болезнях (из-за которых она стала инвалидом третьей группы). Мой рассказ походил на волшебную сказку. В нём я обошёл стороной и судьбу моего младшего брата, хотя и сообщил о ней деду раньше: перед обедом.