Мы пришли в другую лабораторию. Она мало чем отличалась от предыдущей, разве что цветов магии, кружащейся в цилиндрах, было значительно меньше. Тут всё было белое, бежевое, серое. Одним словом, пастельные тона превалировали.

— Вот тут мы с Алексеем Сергеевичем провели немало бессонных ночей, — проговорил с лёгкой улыбкой Воронцов. — Но я, конечно, больше, так как у нашего дорогого целителя ещё уйма пациентов. Это я могу сосредоточиться на изобретениях. Так вот, именно тут мы изобрели очень много аппаратов, которые стоят теперь в клинике Пироговых, но решили пойти ещё дальше. И для этого нам нужны будете вы.

Дальше он подробно рассказал, какие силы и от кого потребуются. Пирогов вставил свои соображения по поводу живоглота и его магии, как всё это можно использовать в наших исследованиях. Бориса, затем меня и Веронику подключали к каким-то аппаратам и брали что-то такое, что Воронцов назвал опытными образцами.

Пушок нехотя, но всё-таки согласился на то, чтобы и его обследовали. И вот тут нас ждало несколько сюрпризов.

— Ничего не понимаю, — сказал Воронцов и вызвал какого-то инженера. — Тут нужна более квалифицированная помощь.

Инженер, едва увидев живоглота, скакнул на месте так, что мы едва сдержали улыбки.

— Всё нормально, Максим, — сказал ему Владимир Юрьевич. — Это как раз наш источник материала. Вот не можем сладить.

Инженер Максим кивнул, но всё-таки продолжил приближаться к живоглоту с огромной осторожностью.

— Он не кусается, — сказал я и тут же понял, что звучало это сейчас не особо убедительно, беря во внимание огромные клыки Пушка.

Но добавлять, что он вообще плоть не очень любит, не стал.

Инженер потыкал что-то в аппарате, развёл руками, потом потыкал ещё раз. И вот после этого дело пошло на лад. Какая бы энергия не использовалась живоглотом, она слегка поддалась дешифровке Воронцова.

И вот тут в лабораторию влетел слуга с телефонным аппаратом и снятой трубкой.

— Владимир Юрьевич, ваша светлость, вас… — он что-то хотел добавить ещё, а у меня разыгралось острое чувство дежавю.

Что-то такое я уже видел совсем недавно, и тогда ни к чему хорошему это не привело.

— Слушаю, — сказал Воронцов, а затем некоторое время не отрывал трубку от уха, в то время, как лицо его вытягивалось и бледнело. — Понял, — проговорил он через некоторое время и повесил трубку, а затем перевёл совершенно потерянный взгляд на нас.

— Что-то случилось? — поинтересовался Пирогов. — Владимир Юрьевич, на вас же лица нет!

— Только что, — помертвевшим голосом проговорил Воронцов, — у себя в особняке был найден мёртвым Геннадий Андреевич Дьяков. При нём была записка, в которой он вину за свою смерть возлагает на меня. Дело вряд ли дойдёт до трибунала, но… — и тут он запнулся, и я понимал почему.