Весь обратный путь слился для меня в один длинный, непрерывный кошмар. Собрать как можно больше энергии вокруг, стянуть все в себя. Преобразовать, и отдать моему другу. Еще раз, и еще, и еще….

Часов через десять беспрерывной скачки мы добрались до ближайшей деревни, и разместились там. Усталость была дикая — я почти плыл в вязком, нереальном воздухе, совсем как пьяный барахтается в воде. Помню, как кто-то меня поддерживал, пока я поднимался в свою комнату.

… Проснулся (а точнее говоря, очнулся) я уже, судя по высоте солнца бьющего в глаза — днем. Один в крохотной комнатушке. В голове одна-единственная ленивая мысль: ' — Эх, хорошо бы сейчас перекусить' Позевывая, я спустился вниз, в общий зал — стучать в каждую дверь, разыскивая своих мне не хотелось. К тому же меня по пути больше беспокоили вопросы здоровой физиологии. Избавившись от всего ненужно, я бодро пошел к своим — я видел пару ребят их нашего отряда за дальним столом, что-то жующих.

Со мной поделились жареным гусем, хлебом и большой кружкой слабого эля. ' — Красота!' — сыто и довольно подумал я, откидываясь на спинку мощного стула. После этого я немного пообщался с немного поддатыми и оттого довольными воинами (в походе-то элем не побалуешься) и успел выслушать, кому и какие трофеи достались (ну, а мои, похоже еще валяются в мешке у командира). Это тема была у них самая животрепещущая:

' — Нет, ну сами посудите: — кому должен был по-справедливости достаться панцирь того рыжего, а? После стрелы Сенира гад еще бегал, и даже махал своей оглоблей… и тут я ему тюкнул по башке булавой. Значит — он мой. А Сенир тут разорался: «Мое все! Я в него попал — значит, все трофеи с него мои». А то, что у него башка проломлена — так это вроде и ни при чем. Но командир — мужик справедливый. А вот Сенир всегда был жлобом… Да, а ты видел какие меч и щит были у санга? Да за один только его щит можно… '

Тут в моей голове, все еще находившейся в расслабленном состоянии, вдруг промелькнула асоциация: санг — последний бой — раненный Мин.

— А где кстати Мин?

— В комнате с двумя воробьями.( трактирщики, сдающие комнаты на постой нумеровали их так: рисовали на первом этаже по одному экземпляру какой-нибудь птицы, на втором- по две, на третьем — по три. Так что комнату с двумя воробьями нужно было искать где-то на втором этаже).

Эта комната оказалась незапертая. На кровати лежал бледный, почти белый Мин, а рядом с ним на стуле спал какой-то седой мужичок. Вид у него был какой-то измученный. Рядом на маленькой тумбе стояло несколько склянок с какими-то зельями, а возле кровати тазик с окровавленными тряпками — в них я узнал свою первую в жизни перевязку.