Так и лепил до самой темноты, а когда стемнело окончательно, лампы Сурика стали единственным источником света на всём участке, и в их мягком колеблющемся свечении работа приобрела какой-то особенный, почти медитативный ритм. Глина ложилась в форму, колотушка стучала, кирпич ложился в ряд, и Основа тихо прибавлялась, по единичке, по капельке, возвращаясь в опустошённое тело.

За час-полтора набежало уже двенадцать единиц, и можно было выдохнуть спокойно, потому что с двенадцатью я уже человек, а не варёная тряпка, которая с трудом переставляет ноги.

[Основа: 12/15]

Хотя стоит обдумать этот момент. До десятки Основа добралась минут за тридцать, и это при том, что обычно на восстановление такого объёма уходит куда больше времени. А потом скорость резко упала и оставшиеся две единицы набирались уже в обычном темпе.

Не связано ли это с тем, что совсем недавно я высушил себя до предела Разрушением? Выгнал из себя всю Основу быстро, резко, и может быть что-то внутри, какие-то каналы или протоки, которые обычно пропускают энергию узким ручейком, от такого рывка расширились на время и получили способность быстрее возвращать потраченное?

Интересная теория, и проверить её несложно, достаточно повторить опыт и засечь время. Хотя было бы проще узнать это от умных опытных людей, но спросить мне тупо не у кого. Обладателей сразу двух путей в этом мире, похоже, не существует, во всяком случае мне о них никто не рассказывал, а значит все ответы придётся искать самому.

Отложил формочку, поднялся и размял затёкшие колени. Мужики вокруг продолжали работать, но уже заметно медленнее, усталость брала своё. Сурик тоже притих, сидел у крайнего ряда и лепил молча, сосредоточенно, не поднимая головы.

— Сильно не задерживайтесь, — бросил я оставшимся работягам и направился к выходу. — Утром все равно продолжать.

Несколько голов поднялось, кто-то кивнул, кто-то махнул рукой. Никто не стал спрашивать, куда и зачем, у людей уже выработалось молчаливое понимание, что если я куда-то ухожу посреди работы, значит так надо.

На дворе стоял поздний вечер. Солнце давно скрылось за горизонтом и оставило после себя лишь светлую подтаявшую полоску на западе, которая с каждой минутой бледнела и растворялась в наступающей синеве.

Осмотрелся по сторонам, вокруг тихо, пусто, ни одной живой души, если не считать сверчков и какой-то далёкой совы, перекликающейся с подругой через весь лес. Мужики давно разошлись, даже самые стойкие сдались часа полтора назад, когда усталость взяла верх над трудолюбием. Хорг тоже, видимо, ушёл спать, потому что его раскатистый бас не доносился ни с одной стороны, а в тишине хорговский голос слышно за полдеревни.