Рёбра. Я отвёл одеяло и посмотрел на правый бок. Синячище, что в первые дни сполз до последнего ребра, тоже зазеленел и пожелтел по краям.

— Вдохни. Глубоко, до упора.

Она вдохнула. Глубже, чем три дня назад, заметно глубже. Охнула только на самой вершине вдоха.

— Ещё раз.

Я приложил ухо к её боку. Лёгкое работало, надтреснутые рёбра ему не мешали. Застойной хвори не намечалось.

Напоследок голова. Посветил в глаза: зрачки сузились разом, оба одинаково. Шишка на затылке спала с гусиного яйца до лесного ореха.

Я укрыл её и сел на край кровати. По совести, осмотр был закончен, и следовало идти к детям. Но уходить не хотелось, да и она была настроена поговорить.

Олене было скучно. Это читалось во взгляде и в том, как она расспрашивала, что в городе. А потом стала рассказывать про свой день. Как приходили дети. Как Анфиса притащила к её кровати кукол и устроила целую лечебницу, куклы у неё болели по очереди, а она их выслушивала, поила взваром из пустой плошки, перевязывала лоскутами и укладывала спать. Как Аня таскала ей орехи, которые с её слов должны исцелить за один миг. Как Юра просто сидел рядом и держал её за палец.

Мы посмеялись. Потом я спросил про то, что давно вертелось у меня в голове.

— Слушай. Давно хотел узнать. Почему ты воск забросила? Я не про сейчас, а вообще. Как в Москву перебралась, так и всё. А ведь дело у тебя шло, и заработок был хороший.

Восковое дело никто не забросил, но шло оно только в Курмыше. Глафира к этому времени развернула целую мастерскую и взяла к себе полтора десятка баб, в основном вдовых. Вернее, вдовыми они были поначалу. Мужики, как только сообразили, что с такой женой по миру не пойдёшь, разобрали их замуж быстро.

Но были это просто свечи. А ведь Олена лепила из воска такое, что люди столбенели. Чего стоит фигура Софьи на свадьбе Ярослава. Талант у Олены был настоящий, из тех, которому не выучиваются. И этот талант лежал без дела.

Олена подумала.

— Думала об этом, — наконец сказала она. — Когда только приехали. А потом… В Москве я никого не знала. Ни торга своего, ни людей. К кому идти, с кем рядиться? Потом дети… я при них была. Старалась Алёне помощницей быть, чтобы ей полегче… — Олена запнулась на имени, но договорила ровно. — А как её не стало, я про воск больше не вспоминала. Некогда стало.

Я кивнул. Понимал я её лучше, чем ей казалось.

— Захочешь вернуться к этому делу, скажи, — произнёс я. — В Александрийске помогу наладить. Место найдётся, и руки найдутся, и торг московский под боком. Дело твоё, неволить не стану.

— Подумаю, — сказала Олена.