Злоба плеснула у него в глазах.

— Грозишь? — выдохнул он. — На моей земле? Да у меня тут полста человек по торгу. Свистну — набегут, в грязь втопчут.

— Набегут, — согласился я. — Только пока добегут, ты остыть успеешь. Прямо тут, у меня под ногами.

Я молчал и он молчал, оглядывая моих. Они стояли, готовые начать бой в любое мгновение. Он это видел. Видел и считал, я по глазам читал, как он просчитывает варианты.

— Глянь на них, десятник. — Я подпустил в голос легкий вызов и надавил. — Мы не сторожа, что за резану нанялись да за неё и разбегутся. Мы волчья сыть, и помирать нам привычно. Мы каждый день смерти в лицо улыбаемся. Тронешь нашего — ляжем все и половину твоих с собой возьмём. И тебя вместе с ними. — Я помолчал. — Вот и считай. Сколько твоих тут нынче ляжет — за бочки со смолой? Ты сам-то лечь готов посреди торга — за пустую опаску?

Он молчал.

— А хозяин, — добавил я ещё тише, — за тех мёртвых тебя по головке погладит?

Щека у него дёрнулась. Достало, значит.

Долго он на меня глядел. Лицо держал. Да только в глазах у него я уже видел сомнение. Прикинул он их шансы и эти шансы выходили не в его пользу.

Он медленно снял ладонь с топора.

— Тьфу. — Гридень отступил и сплюнул под ноги. — Бешеные. Под топоры лезть ради заезжего купчины. — Он оглядел нас уже с недобрым уважением. — Бешеные, да зубастые.

Он не уходил. Стоял, мерил меня глазами, и я понял — ждёт. Надо ему было отойти, не уронив себя. Я молчал, не подгонял. Пускай отойдёт, сохранив лицо перед своими.

— Звать-то как тебя? — буркнул он. — Нужно мне знать кто по торгу так борзо ходит. Хозяину передам.

— Ярослав, — сказал я громко, чтоб слышали и его парни, и зеваки. — Ярослав Кормчий.

А второе название легло само, будто всегда там лежало.

— А дружину нашу — Чёрной гридью кличут. Запомни, десятник. И хозяину передай слово в слово: люди мы терпеливые, да всему край есть. Кто за край ступит — того и встретим.

Он скупо кивнул, оставляя зарубку на память и развернулся.

— Уходим, — бросил своим.

И повёл десяток в торговую гущу. Гридни потекли следом, оглядываясь с опаской, словно на зверя, которого сдуру чуть не подняли с лёжки.

Я не двинулся, пока последний шелом не пропал за возами. И ватага не двинулась. Мы проводили их взглядами и только потом я выдохнул.

— Грузи, — сказал тихо. — Без спешки. Будто ничего и не было.

Бочки да кожи снова потащили к воротам.

Волк поравнялся со мной, катя бочонок.

— Чёрная гридь, — проговорил он вполголоса и усмехнулся, довольно. — Складно. С языка сорвалось?

— С языка.

— Доброе имя. Злое. — Он покатил бочку дальше. — Словно под нас задумано.