— Может, и удумал. — Я не стал раскрывать карт. — Пока не знаю, но ты припасы свои береги, дед, не разбазаривай. Сгодятся ещё. Может, такое сварганим вместе, что весь город ахнет.
Я уже прикидывал в уме. Купорос, сурьма, известь, дёготь. Масла да смолы. Многое из этого само просилось в дело — в дым, в огонь и едкую дрянь, какой тут отродясь не видали. Но это после. Всему свой срок.
— Ну, гляди. — Грек хитро покивал. — С тобой свяжешься — без бороды останешься, спалишь к лешему. Но и без скуки не помрёшь, это точно.
— Не помрёшь, — согласился я и поднялся. — Бывай, дед. Завида с дружками собирай к вечеру — пойдём горлопанов уму-разуму учить. А за Местятой с Олфером я пригляжу особо, чуть позже. Всему свой черёд. Ты ж сиди тихо, носа без моих людей не высовывай.
Грек проводил меня до калитки. Уже у самой двери придержал за рукав.
— Лесной. — Он глянул снизу вверх, и в выцветших глазах его была не то опаска, не то уважение. — Ты только это… выживи. Я к тебе, душегубу, прикипел, кажись. Жалко будет, коли тебя на дно реки спустят.
— Не спустят. — Я хлопнул его по плечу. — Я живучий, дед.
И вышел в туман.
Глава 5
Собрались у Грека, как уговорено, — я, Волк да Бес. Дед уже ждал, накинув поверх рубахи тёплый охабень, и, едва мы вошли, оглядел Волка с Бесом да сплюнул.
— Этих двоих зачем приволок? — Он ткнул пальцем в Волка. — У купчишек моих и без того поджилки трясутся, а ты им эдакого верзилу ведёшь. Он же с лица чисто палач с плахи сбежал.
Волк осклабился.
— Пущай трясутся, — сказал я. — Пуганый лучше слушает.
— Твоя правда. — Грек хмыкнул, замотал платок на шею. — Ну, идём. Только уговор такой, говорить буду сперва я. Этих баранов надо с нужного бока подвести, а то заартачатся.
Шли недолго, сырыми проулками. Дом Завида стоял на купеческом конце. Справный дом, с резным крыльцом и коваными петлями на воротах. В оконцах теплился свет.
А вот пустили нас не сразу.
Холоп потоптался за воротами, ушёл спрашивать, вернулся, снова сгинул. Мы стыли на крыльце. Грек мрачнел с каждым вздохом, желваки под сивой бородой заходили ходуном, и когда засов наконец лязгнул, дед уже кипел, как забытый на углях горшок.
Он ворвался в горницу первым.
— Ну спасибо, Завид! — рявкнул он с порога, не здороваясь. — Уважил так уважил! Я к нему по-людски, сам встречу сладил, а он меня на крыльце студит, будто побирушку у паперти! Ты кого мариновать удумал, борода? Меня⁈ Да я тебя ещё сопляком помню, ты тогда за отцовским прилавком сопли рукавом тёр, а нынче гостей за воротами держишь⁈
За столом сидели трое. Завид во главе. По правую руку грузный Сбыслав, суконщик, с одышкой и тройным подбородком. По левую Гюрята, сухой да желчный, с лицом, будто уксусу хлебнул. Все трое от Грекова напора малость осели.