— Святые угодники, — выдохнул он, когда я смолк. Голос его осип. — Святые угодники, лесной. Ты хоть… ты хоть понимаешь, что говоришь?

— Понимаю.

— Да нихрена ты не понимаешь! — Он вскочил, заметался по горнице, всплеснул руками. — Старшая братчина! Ты к Старшей братчине в гости ходил, а вышел оттуда живым да ещё с уговором⁈ Да я полвека в этом городе живу и Старшую братчину только в страшном сне видал! Это ж не люди, это ж… это ж тени! Их имён вслух не говорят, лесной! Их даже бояре прочие боятся, как огня!

— Теперь я на них работаю, — сказал я.

— Работает он. — Грек схватился за голову, осел обратно на лавку. — Господи, а я-то, дурак старый, плясал тут. Скалу, кричал, снесли. Короли, кричал, города. — Он горько усмехнулся. — Какие короли. Мышей мы потревожили, а под полом-то медведь спал. И ты его сейчас будить пошёл.

— Медведя будить никто не идёт. — Я качнул головой. — Медведя искать иду. И знаешь, что хуже всего, дед? Тот, кого я ищу, — он и боярам не по зубам. Они сами не знают ничего. Знают только, что кто-то их город разваливает изнутри, купечество всё поднимает, а кто — не ведают. Большой кто-то. Умный. И ему не серебро нужно, ему всё Устье целиком подавай.

Грек замер. До него медленно доходило. Он был не дурак, мой дед, ох не дурак, оттого и доходило до него быстрее, чем до иного купца бестолкового.

— Стало быть, — проговорил он тихо, — мы не плохого боярина свалили. Мы… мы Братчине планы поломали.

— Поломали.

— И они теперь… — Грек сглотнул. — Теперь и про меня знают? Про Завида, про наших?

— Знают, дед. — Я подался к нему. — Оттого я тебя и под охрану взял, помнишь? Оттого купцов твоих стерегу. Покуда вы целы и молчите — целы и мы. А станет худо — я первый узнаю. У меня теперь в городе глаза есть, дед. Много глаз.

Грек посмотрел на меня, будто впервые разглядел.

— Кто ж ты такой, лесной, — проговорил он тихо. — Простой мужик к Старшей братчине не вхож. Простой мужик от такой вести в портки наложит, а ты сидишь — спокойный, будто о погоде толкуешь. — Он покачал головой. — Я думал, я тебя нанял, а выходит, это ты меня к рукам прибрал. Тихо так, ласково. И не пикнул я.

— Не серчай, дед. — Я усмехнулся. — В одной мы лодке и грести нам теперь вместе, хотим этого или нет. Утонем — так оба. А выгребем — оба и на коне.

Грек помолчал. Потом крякнул, потёр лицо ладонями — и я увидел, как страх в нём отступает, а на его место возвращается хваткий, цепкий ум, за который я этого старика и ценил. Тёртый калач, его одним страхом не свалишь.

— Ну, коли в одной лодке, — проговорил он уже твёрже, — тогда и думать будем вместе. Чего тебе от меня надо, лесной? Не просто ж так ты пришёл душу мне вынимать.