Гнус отогрелся, отошёл. Отложил кость, поглядел на меня. Без чалмы он был снова просто Гнусом.

— Кормчий, ты не серчай, что спрошу. — Он замялся. — Я ведь чего нынче на торгу боялся… Не топора. Боялся, что меня раскусят. Что Касим мой треснет по швам — и тогда все из-за меня лягут. На мне же личина держится. Уроню её — всех под топор подведу.

— Знаю, — сказал я, и сказал громко, чтоб слышали все. — Потому ты и крепок, Гнус. Кто за себя одного трясётся — тот трус, а кто за всех боится тот о себе в последнюю очередь думает. Ты сегодня ответ держал и удержал. Это дорогого стоит.

Гнус потупился, но видно было — отлегло.

— Только я одного не пойму, — продолжил он, осмелев. — Чего мы тут сидим? Дело сделали, товар почти весь взяли. Вокруг же гнездо осиное, и жужжит всё злее. Может, ну его? Погрузились бы тихо да ушли, пока река открыта. Чего ждём-то?

Вокруг притихли. Не один Гнус об этом думал — просто он один спросил вслух. Все повернулись ко мне.

Вот это и надо было разъяснить раз и навсегда, чтоб больше не свербело.

— Уйти, говоришь. — Я отложил прутик, обтёр руки. — А ты подумал, что мы тогда потеряем?

— Шкуры свои сбережём, вот что, — буркнул Лыко. — Не велика потеря — целыми остаться.

— Шкуры. — Я кивнул. — А я не про шкуры. Зачем мы вообще в этот город лезли? Не за окороком же. Мы шли сюда не один раз товара набрать да сбежать. Мы шли тут зацепиться. Своего человека завести, ход на торг получить, грамоту, по которой нам река открыта. Чтоб не ворами заезжими сюда красться по ночам, а въезжать в ворота хозяевами.

Мужики слушали, не перебивая. Это им было внове — про такое я с ними прежде не разговаривал.

— Грек и купцы — это и есть наш проход в город. Они теперь наши люди тут. Уйдём — бросим их под нож, и завтра в Устье у нас не останется ни единой души. Опять станем чужаками, которых на первой заставе повяжут. — Я обвёл их взглядом. — Уйти сейчас легко, да только вернуться уже не выйдет. Этот город закроется для нас навсегда.

— Так нам он на что, город-то? — не унимался Лыко. — Река прокормит.

— Лес прокормит, — согласился я. — А вырасти не даст. В лесу мы так и помрём ватажкой, что по мелочи купеческие лодки щиплет. А я не за тем сюда шёл. Мне надо, чтоб у нас в городе было своё слово, люди, что нам должны и вес. Чтоб не мы бояр боялись, а с нами считались. Это и есть будущее, мужики. Ради него стоит ещё посидеть тут, в петле, да решить вопрос с тем, кто эту петлю затягивает.

Повисло молчание. Мужики переваривалиуслышанное. Они привыкли думать про сегодняшний день. Брюхо набил и ладно. А я им говорил про годы вперёд, и это в их головы укладывалось со скрипом.