Потом пришла отдача, и стало ясно, что такое Путь Боли, когда боль перестала быть союзником.

Чужие Пути глушат отдачу: Разум отсекает её от внимания, Стремительность уносит тело прочь раньше боли, Сила каменеет и пережидает. Его Путь не глушил ничего — его Путь был устроен чувствовать всё, до последней капли, в полной мере, без скидок, и теперь полная мера пришла по адресу. Он ощутил каждое лопнувшее русло по отдельности, каждую смытую жилу, каждый оборванный корень. Боль не оглушала — оглушение было бы милостью. Она показывала, ясно и подробно, тем самым совершенным зрением, каким он год читал чужие тела, как рушится его собственное, и это было хуже всякого беспамятства: беспамятство милосердно закрывает глаза, а его Путь держал глаза открытыми и заставлял смотреть. Он не мог ни закрыть их, ни потерять сознание, потому что его Путь не позволял терять сознание от боли: боль была его стихией, а в своей стихии не тонут — в ней живут, сколько скажут.

Он приказал телу ползти. Приказ ушёл вниз — и первый раз за всю его жизнь тело не прислало в ответ даже отказа. Отказ был бы связью. Вместо связи стояла тишина. Дверь, набережная, люди наверху — куда двигаться, он знал твёрдо. Нечем стало идти. Пальцы правой руки, выученные желобом и мелом, сгребли горсть серого песка и разжались. Эта горсть и была всей дорогой, которую он одолел.

Смертный контур под кровлей очнулся: в слепом глазке налилась дежурная синева. Старый сторож вслушался в лежащего — долго, всем своим ветхим нутром. То единственное, что он умел слышать, пока не случилось. Синева стекла, глазок погас. Сторож был терпелив, как всё очень старое.

С планом сошлось всё, строка в строку. Разошёлся итог: по плану к утру он поднимался сильнее прежнего. А он лежал не способный пошевелиться.

* * *

Боль перестала быть единственным, что в нём происходило.

В груди, под тишиной, сорванной этой ночью начисто, распрямлялось то, что год провело лёжа. Оно не толкнуло ни одной стены. Оно подошло изнутри к самому порогу и остановилось — большое, как бывает большим только очень старое, тёплое той теплотой, которой Сэт выучился бояться сильнее холода, — и потянулось к нему через порог. Захвата в этом не было. Было предложение рук: так подставляют ладони под падающего. Так подставляют их своему.

— Дай, — стояло у порога, хотя слов не было. — Дай мне. Дай взять это — боль, разрушение, умирание, — я умею, я носил такое, я удержу, только пусти. Ты же мой. Мы же одно.

Хуже всего было то, что оно горевало. Горе Сэт узнал сразу — этому его выучили раньше, чем словам: в доме призрения горе стояло в самом воздухе, и тамошние дети прежде всякой азбуки выучивались различать, где горюют напоказ, а где всерьёз. За порогом горевали всерьёз. Там никто не праздновал победы и не примеривался к добыче — там стояло старое, многовековое горе того, кто уже хоронил и второй раз хоронить не согласен. Тянулось оно не взять его, а накрыть — собой, как накрывают ребёнка, когда рушится дом.