Собрание «Молота свободы» проходило на одном из таких облагороженных островков, прямо напротив витражного слухового окна — здоровенного, выше человеческого роста, и из-за круглой формы похожего на огромный циферблат.

Здесь было просторно — скат крыши был сделан так, что потолок хоть и был скошен к одному краю, но не сильно, и это не сразу бросалось в глаза. А лунного света из окна было достаточно, чтобы, не зажигая ламп, видеть лица собеседников. Впрочем, небольшой эмберитовый фонарь здесь всё же был, но его из соображений конспирации снабдили непрозрачным конусовидным абажуром, направляющим пучок света на импровизированный стол, сооружённый из деревянных ящиков. На столе были разложены какие-то газеты и карты, и собравшиеся окружили его плотным кольцом.

Мне это здорово напомнило посиделки вокруг костра в детском лагере, когда кто-то из старших рассказывает страшилки. Только здесь публика была вполне взрослая. Было несколько юнцов — судя по виду, студентов или даже гимназистов-старшеклассников. Но в основном — взрослые мужики, многие весьма сурового вида, явно из бывших каторжан — вроде того же Козыря. Правда, они держались чуть поодаль и в обсуждении почти не участвовали. Похоже, обеспечивали охрану.

Те трое, с которыми мы поцапались в малом зале, сопровождали нас и сюда, но уже без всяких нервов и спешки. Может, тоже оказались под чарами Бэллы, а может, просто успокоились, увидев, что она взяла меня в оборот.

А она взяла.

Внешне это выглядело совсем не страшно. Поначалу на меня просто вдруг навалилась тяжелейшая апатия. Даже показалось, что я вырубился ненадолго. А потом… Мир будто стал чёрно-белым, расплывчатым, и единственное, что вызывало эмоции и непреодолимую тягу — это сама Бэлла. Ей даже не надо было ничего говорить — достаточно было лишь взгляда этих огромных чёрных глаз в обрамлении поразительно длинных и густых ресниц. Я готов был идти за ней куда угодно, не думая ни о чём, не оглядываясь, никого не замечая вокруг. Как мотылёк, летящий на свет.

К моменту, когда мы поднялись на чердак, эффект значительно ослаб, но я по-прежнему не мог разорвать этот незримый поводок. Хотя, почему же незримый… Я его прекрасно видел. Что-то вроде побегов призрачного вьюна, опутывающих меня и сосредоточившихся в основном в области головы и плеч. Забавно растягивающихся и истончающихся, как жвачка, если расстояние между нами увеличивалось хотя бы на шаг. Такие ниточки тянулись от неё ко всем соседям, но для остальных хватало и одной-двух, а вот на мне она сосредоточила целую дюжину.