Едем домой в Ленинград. Лита застонала, потрогала рану рукой, увидела кровь и потеряла сознание. Иван ловко откинул назад сиденье, уложил ее, достал из сумки бинты и стал делать перевязку. — Не беспокойся, Владимир, с мамой все будет хорошо. Пуля прошла навылет, и кость не задета. Я сделаю ей укол, пусть она поспит и не страдает от боли. Как только мы будем дома, ее осмотрит хороший врач. — Кто вы? Почему вы нам помогаете? Кто стрелял в маму и почему? — спросил Владимир. — Много вопросов. Я работаю в большой компании, нас за вами послал президент компании. Я никак не предполагал, что вы были в такой опасности. А вот кто в вас стрелял и почему, я не знаю. С этим будем еще разбираться. Они ехали без остановок, только один раз свернули на придорожную стоянку, и Тимофей залил бензин из канистр, которые лежали в багажнике. — Бензина нам хватит, через три часа будем дома. Как там она? — спросил Тимофей. — Спит, слава Богу. Да, попали мы с тобой в переделку! — Ничего, в Афгане и не такое было. Прорвемся. Когда Лита открыла глаза, она обнаружила, что лежит в комнате с изящной хрустальной люстрой и лепным потолком. У ее кровати сидела женщина в белом халате, которая, увидев, что она очнулась, сразу куда-то ушла. Когда Лита снова открыла глаза, перед ней на кровати сидел ее отец и держал ее за руку. «Папа, как я скучала без тебя», — промолвила Лита и подумала, что она в раю.

Часть 2: Виталий

Часть 2: Виталий Калинин, 1951–1964 годы Виталий всегда знал, что раньше он жил с родителями. Он их помнил так хорошо, что если бы встретил на улице, то сразу бы узнал. Еще он знал, что они очень любили друг друга, а он был ребенком их любви. Он помнил запах маминых духов и тембр папиного голоса. Иногда во сне он слышал фортепьянные пьесы, которые играла ему мама. И еще ему снилась их семейная фотография: мама в элегантном платье с ниткой жемчуга, оттенявшего алебастровую кожу, отец в шикарном темно-сером костюме с бабочкой и он, Виталий, в брючках и курточке. Он бегал с этой фотографией по квартире и показывал маме: «Вот, это я». Он даже помнил вид на реку из своей комнаты, или ему только казалось. «Почему я один? — думал он. — Они меня потеряли и не ищут? Они меня очень любили, наверное, они умерли». Он сам недавно понял, что такое смерть. Его любимый детдомовский кот Пушок попал под машину и умер у него на руках. Воспитательница увела Виталия, а когда он вернулся, кота там уже не было. — А кот ко мне вернется? — спросил Виталий. — Нет, мой дорогой, — ласково отвечала воспитательница, — кот убежал. — Никуда он не убежал, я знаю, он умер, — ответил Виталий, и его воспитательница задумалась о том, что это необычный ребенок. Его детский дом размещался в казарме Морозовского городка [115] , построенного известной российской купчихой Варварой Алексеевной Морозовой. В содержании детского дома принимали участие работницы хлопчатобумажного комбината, который раньше и был известной Морозовской фабрикой. Женщины гуляли и играли после работы и по выходным дням. Некоторых детей усыновляли, но Виталий всегда говорил воспитательнице: «Я жду папу и маму и не хочу других родителей. Я знаю, что они за мной придут. А если они умерли, то я буду жить здесь, потому что других родителей мне не нужно». Детский дом был образцово-показательным: с детьми занимались спортом и музыкой, а два раза в неделю они пели в хоре. Одевали их хорошо: мальчиков — в нарядные пальтишки, а девочек — в цигейковые шубки. Два раза в месяц дети ходили в Калининский драматический театр [116] , картинную галерею или цирк. Летом их возили на экскурсии в Углич, Ярославль и Кострому на настоящих речных кораблях и на прогулки в ботанический сад Калининского педагогического института. У детского дома была своя плантация ягодных кустарников: смородины, малины и крыжовника. Летом они собирали ягоды и до отвала ими наедались. Ягод было так много, что повариха с помощью воспитанниц варила варенье, которое иногда