Такси мчалось по мокрому асфальту, прочь от сверкающего аэропорта Пудун, в сторону старого города, где в лабиринте хутунов ютился Волунсян – переулок «Спящий Дракон». С каждым поворотом небоскребы сдавались, уступая место трехэтажным домам с облупленной штукатуркой, балконам, заросшим зимней геранью, и веревкам с бельем, провисавшим под тяжестью дождя. Воздух в машине стал другим – плотным, узнаваемым. Пахло влажным бетоном, жареным рисом и сладковатым дымом углей. Пахло детством. Пахло прошлым, которое она так старательно конвертировала в будущее.

Дверь в их старую квартиру на втором этаже открыла мать. Мама Вэй. Она как будто и не менялась, только серебра в черных волосах прибавилось, да глаза, всегда такие острые, будто высматривающие недочеты, чуть притупились, утонули в сети мелких морщин.

«Вэй! Приехала!» – голос матери, слишком громкий для крохотной прихожей. Объятия быстрые, сухие. Отец вышел из гостиной, кивнул сдержанно: «Дочь». Его руки были в краске. Всегда в краске. Даже когда он работал бухгалтером на государственном заводе, он возвращался домой, и подушечки его пальцев, ногти были вечно окрашены в сизый, умбристый, охристый цвета. Он смывал их с трудом.

Ужин прошел в привычном ритме: мать несла поток вопросов-отчетов. Работа? Проект? Премия? Начальник ценит? Цены в Пекине? Квартира? Не думаешь о замужестве? Тридцать два уже, Вэй, время-то идет. Отец молча хрустел корочкой рыбы, изредка бросая реплики в пространство: «Архитектура – дело серьезное. Надежно». Или: «Погода в этом году странная. Для дракона плохо».

Вэй отвечала четко, как на презентации. Проект культурного центра в Сиане. Успешная защита. Возможно, командировка в Европу. Да, квартиру оплатила уже наполовину. Нет, с мужчинами пока не сложилось, работа. Она чувствовала, как ее ответы, отполированные до блеска, отскакивают от них, как горох от стенки. Между ними висело невидимое, плотное полотно – полотно всего несказанного. Ее усталость от бесконечной гонки. Ее ночное одиночество в пекинской квартире с панорамными окнами. Ее тихую, загнанную так глубоко, что она почти онемела, мечту рисовать не чертежи, а абстрактные композиции, где линии не подчинены законам физики.

После ужина мать полезла в шкаф за старым одеялом: «Ты же мерзнешь всегда». Отец ушел в свою комнату-мастерскую, крохотную бывшую кладовку. Вэй осталась одна в гостиной, превращенной в ее временную спальню. Комната была застывшим музеем ее школьных лет: полки с учебниками, потрепанный плюшевый медведь на подоконнике, желтая закладка в книге по физике. И на стене ее детские рисунки. Мать не сняла их. Акварельные кляксы, кривые домики, люди-огурцы.