Это было похоже на экзекуцию. Каждая книга, каждая безделушка – свидетель ее прежней, послушной жизни. Она механически складывала стопки: выбросить, оставить. И вдруг, в глубине нижнего ящика, под стопкой старых журналов, ее пальцы наткнулись на что-то твердое и шероховатое.

Это была деревянная палитра. Старая, видавшая виды, с засохшими, наслоившимися за года мазками краски. Цвета слились в грязно-серо-коричневый комок, но по краям угадывались следы яркой охры, ультрамарина, краплака. Это была палитра отца. Та самая, с которой он не расставался в юности.

Она сидела на полу, сжимая в руках этот кусок дерева, этот артефакт похороненной мечты. В этот момент из своей комнаты вышел отец. Увидел палитру в ее руках. Замер. Весь его сдержанный, подтянутый вид на мгновение дрогнул, как поверхность воды от брошенного камня. В его глазах мелькнуло что-то стремительное – боль, стыд, а потом признание.

«Нашлась», – тихо сказал он. Не «ты нашла», а «нашлась», как будто эта вещь сама вышла на свет в свой срок. «Думал, выбросили», – продолжил он.

«Папа… ты… хотел быть художником?» – голос Вэй сорвался.

Он медленно подошел, взял палитру из ее рук, провел пальцем по шероховатой поверхности.

«Хотел. Давно. Не вышло. Не судьба», – он говорил так просто, как о погоде. – «А потом ты родилась. Нужно было думать о реальном. Об учебе, о будущем. Искусство… оно не кормит. Оно мучает».

«А ты мучаешься?» – вырвалось у нее.

Он посмотрел на нее, и в его взгляде впервые не было оценки. Было понимание. «Иногда. Когда вижу красивое облако. Или цвет старой стены. Но это проходит. Жизнь – она не про мечты, дочь. Она про долг. Про тех, кто от тебя зависит», – сказал отец.

«А если я тоже мучаюсь?» – прошептала она, и слезы, которых не было ни на одной сложной презентации, ни после одного разрыва, хлынули градом. «Если я не хочу строить культурные центры? Если я устала быть лучшей?» – она говорила, рыдая, как та девочка из дневника. Говорила про свой страх не оправдать ожиданий, про пустоту в сердце после каждого одобренного проекта, про белые стены из сна, которые преследуют ее до сих пор.

Отец молча слушал. Потом положил руку ей на голову, тяжелую и теплую: «Глупая. Зачем было так далеко заходить?»

Мать, привлеченная шумом, стояла в дверях с тряпкой в руках. На ее лице было смятение: «Что случилось? Вэй, почему плачешь?»

«Мама, – всхлипнула Вэй, поднимая на нее мокрое лицо. – Ты помнишь мой рисунок с синей лошадью? Тот, что ты назвала мазней?»

Мать нахмурилась, потом ее взгляд смягчился: «Синяя лошадь… Да, помню. Странная была. Но… яркая. Я ее… я ее не выбросила».