Она быстро вышла и вернулась с большой папкой, затянутой резинкой. Развязала. Внутри были все ее детские рисунки. Даже самые нелепые. Даже «мазня». Аккуратно сохраненные, разглаженные.

«Я боялась, – тихо сказала мать, не глядя на нее. – Боялась, что эта твоя… тяга к неправильному… уведет тебя в никуда. Как его… – она кивнула на отца. – Хотела, чтобы у тебя все было надежно. Твердо. Чтобы не было трудно».

«Мне сейчас трудно, мама. Очень».

В комнате повисла тишина. Шум улицы, праздничная какофония петард за окном, все отступило. Была только эта крохотная вселенная трех людей, наконец-то увидевших друг друга не через призму ожиданий, а просто.

Отец вдруг встал и пошел в свою мастерскую. Вернулся с чем-то в руках. Он положил перед Вэй на стол две вещи: его старая палитра и чистый, нетронутый лист дорогой рисовой бумаги «сюаньчжи».

«Что это?» – спросила Вэй, вытирая слезы.

«Она теперь твоя, – сказал отец. Его голос был хриплым, но твердым. – А на бумаге… напиши то, что хочешь. Один иероглиф. Самый первый, что придет в голову. Не думая».

Она замерла. Десятилетия дисциплины, расчетов, страха крикнули внутри: «Нельзя! Испортишь! Это неправильно!» Но ее рука, сама собой, потянулась к кисти из того самого дорогого набора, что она привезла в подарок. Она обмакнула ее в тушь, которую отец уже растер на камне. Зависла над белизной листа. Этот белый простор был страшнее любого чертежа.

И тогда она закрыла глаза. И увидела ту самую стену из сна. И свою синюю лошадь. И облако, которое так и не нарисовала. И лицо отца, молодым, в заляпанной куртке.

Она открыла глаза. И провела одну линию. Плавную, летящую, как крыло птицы. Потом вторую. Третью. Не думая о канонах, о порядке черт, о красоте. Она писала те иероглифы, которые жили у нее внутри все эти годы, томясь в темнице.

自 (zì) – Сам.

由 (yóu) – Следовать.

自由 (zìyóu) – Свобода.

Иероглифы получились неидеальными. Немного кривыми, живыми, дышащими. Чернота туши впитывалась в бумагу, становясь ее частью.

Отец смотрел на иероглифы. Молчал. Потом кивнул. Всего один раз. И в этом кивке было больше гордости, чем за все ее премии.

«Хорошо», – сказал он.

Мать подошла, посмотрела на каллиграфию дочери, потом на палитру в ее руках. «Завтра, – сказала она неожиданно. – Сходим в магазин художественных принадлежностей на Хуанпин. Купим тебе свежих красок. Раз уж… раз уж палитра есть».

Это не было одобрением ее выбора. Это было что-то большее. Это было признание ее боли. Ее права на эту палитру. На эти кривые иероглифы.

Вечером, когда фонари в переулке «Спящий Дракон» зажглись, наполняя комнату теплым алым светом, Вэй сидела у окна. Дорогие подарки – набор для каллиграфии и шелковый платок – лежали нетронутыми. Она держала в руках старую палитру, ощущая ее шершавость, ее вес. В ней был вес несбывшейся мечты отца. И вес ее собственной, только что родившейся на свет.