Она отдала дань. Дань своему прошлому. Своей страсти. Своей потере. Она не изгнала чудовище тоски – она впустила его в танец, измерила его, сразилась с ним и, пусть не победила, но посмотрела ему в глаза. И теперь оно было не безликим ужасом, а частью ее истории.

Она не знала, сколько пролежала так. Но когда села, чтобы надеть пальто, заметила, что не одна. В дверном проеме, не пересекая порога, стояла фигура. Мастер-переплетчик Лао Чжан. Он стоял неподвижно, и в его руках был не сверток, а старая, потрепанная театральная программа, сложенная в трубку.

Они молча смотрели друг на друга через полумрак. Он не аплодировал. Не хвалил. Он видел. И в этом взгляде, без жалости, без восхищения, а с глубоким, бездонным пониманием, было все, чего ей не хватало все эти годы. Признание. Не ее таланта, а ее битвы.

Он медленно вошел, его шаги не нарушили священной тишины залы. Он протянул ей программу.

«Я был на вашем „Лебеде“ в восемьдесят втором, – сказал он тихо. – В первом ряду. Я тогда реставрировал старые партитуры для театрального архива. Вы парили так, будто сила тяжести – это условность».

Сюй Мэй взяла в дрожащие руки пожелтевшую бумагу. На обложке было ее молодое лицо, снятое в прыжке. Улыбка, полная беспечной силы.

«Зачем вы это хранили?» – подняла взгляд Сюй Мэй.

«Потому что красота, даже мимолетная, заслуживает уважения. А танец… танец – это молитва, написанная телом. Самые сильные молитвы часто остаются без свидетелей», – ответил мастер.

Он помог ей подняться, подав трость. Она оперлась, чувствуя, как земля снова тверда под ногами.

«Спасибо, что были моим зрителем», – прошептала она.

«Я был не зрителем. Я был свидетелем», – поправил он.

Они вышли в холодную новогоднюю ночь. Первые салюты уже рвали небо над Шанхаем. Сюй Мэй смотрела на них и не чувствовала прежней боли. Они были просто огнем. Красивым и далеким.

Через два дня, когда тело еще ныло, но дух был странно легок, к ее двери принесли пакет. Внутри не было ни записки, ни объяснений. Лежала плоская, прямоугольная коробка из темного дерева, похожая на футляр для драгоценностей.

Внутри, на бархатной подложке, лежали две вещи.

Первая – веер. Но не обычный. Его ребра были сделаны из старого, гибкого бамбука, а вместо шелка или бумаги между ними была натянута тончайшая, почти невесомая калька. На ней были не рисунки, а отпечатки. Светлые, размытые, как тени. При ближайшем рассмотрении Сюй Мэй с изумлением узнала в них… силуэты балетных па. Арабеск. Позиция рук. Прыжок. Это были не четкие фотографии, а именно отпечатки, следы движений, перенесенные на бумагу каким-то таинственным способом. Веер был хореографическим шифром, памятью о танце, застывшей не в позе, а в самом его порыве.