Операция «Возвращение деда» началась в день генеральной уборки. Пока взрослые с грохотом выносили хлам и мыли окна, Сяожуй, под предлогом «убираюсь в своей комнате», вел тихую диверсию. Он не выкидывал, а, наоборот, доставал из тайников.

Из шкафа он вытащил старый дедовский халат, пахнувший камфорой и табаком. Разложил его на кресле в гостиной. Из кладовки извлек коробку с обрезками бамбука и шуршащие рулоны цветной бумаги. Аккуратно положил все на стол. Он нашел баночку с засохшим клеем – тот самый, едкий и сладковатый запах детства. Поставил ее на видное место. Он знал, что нужен звук. И целый день, пока взрослые были заняты, он скрипел ножом по бамбуковой планке, пытаясь повторить дедовы движения. Скрип был тот самый.

Но главное – нитки. Клубки ниток были душой мастерской. Красные, желтые, золотые, для уздечек и хвостов. Сяожуй взял самый большой, алый клубок, яркий, как первый луч солнца или пожар. Он казался живым, теплым. Мальчик не знал почему, но чувствовал: это сердце операции.

Мать, забегая, хмурилась: «Сяожуй, что за беспорядок? Выбрасывай этот хлам!» Но отец, один раз мельком увидев, как сын сосредоточенно раскладывает обрезки бамбука, будто совершает священный ритуал, просто положил руку ей на плечо и тихо сказал: «Оставь. Пусть».

Канун Нового года. В квартире пахло жареным карпом, пельменями и ожиданием чуда. Дед сидел у телевизора, безучастно глядя на мелькающие картинки гала-концерта. Его руки, когда-то такие ловкие, теперь лежали на коленях, тихие и беспомощные.

И тогда Сяожуй начал.

Он не подошел и не стал спрашивать: «Дедушка, помнишь?» Он просто сел на пол посреди гостиной, разложил перед собой бумагу, бамбук, нож, клей и тот самый алый клубок. И начал делать воздушного змея. Неумело, криво, как учил его дед три года назад, до того, как пришли духи.

Он скрипел ножом, сдирая тонкую стружку с бамбука. Звук был нервный, рваный, не такой плавный, как у деда. Но это был тот самый звук.

Дед Лао Ван не повернул головы. Но его пальцы на коленях дернулись.

Сяожуй, не глядя на него, принялся связывать планки. Нитки путались, узлы выходили корявыми. Он тяжело дышал, борясь с комом отчаяния в горле. Из телевизора несся веселый хор.

И тут дед тихо, почти шепотом, сказал: «Толще. Средник… должен быть толще. Иначе ветер сломает».

Сердце Сяожуя замерло. Он поднял глаза. Дед смотрел не на него, а куда-то в пространство, но его взгляд был уже не пустым. В нем плавала узнаваемая рябь – сосредоточенность мастера.

«Дедушка?» – прошептал Сяожуй.

«Бери ту планку, что с сучком. Она прочнее, – продолжил дед, его голос набирал силу, теряя хриплую размытость. – Ветер думает, что сучок – это слабость. А это характер. С таким характером не сломаешься».