Слезы брызнули из глаз Сяожуя. Он молча протянул деду ту самую планку с маленьким темным сучком. Дед взял ее. Его пальцы, дрожащие и неуверенные, обняли бамбук, и вдруг дрожь утихла. Пальцы вспомнили. Они провели по поверхности.

«Подай нож, – сказал дед уже тверже. – И отодвинься, свет загораживаешь».

В следующие полчаса произошло чудо обратного хода времени. Лао Ван, сидя в своем кресле, не вставая с него, руководил процессом. Его указания были краткими, точными, как в старые времена. «Клей тоньше наноси. Бумага дышит, ей нельзя захлебнуться». «Красную нить, мальчик, красную! Золотая – для пижонов и императоров, а наш змей – для ветра. Ветер любит ярость, а не роскошь».

Сяожуй слушался, превратившись в идеальные руки для дедушкиного ума. Он подавал, резал, придерживал. А дед, казалось, с каждым движением, каждым произнесенным словом, возвращался из той далекой, страшной страны забвения. Его глаза прояснялись, в них зажигался знакомый огонек азарта и мудрости. Он даже усмехнулся, глядя на корявый узел Сяожуя: «Эх, учил я тебя, учил… Все равно что дракона учить плавать. Дай сюда».

И он взял алый клубок. Его пальцы, обмотав нить, сделали ловкий, молниеносный узел – «узел счастья», который он когда-то показывал внуку. Потом еще один. И еще. Он не вязал, он плел память. Из воздуха, из света лампы, из тишины, наступившей в квартире. Родители замерли в дверях.

Змей обрел форму. Это был простой ромб, «вороний змей», самый первый, которому дед учил всех детей. Но под его пальцами он стал совершенством. Легкий, упругий, готовый рвануть в небо.

Когда работа была почти закончена, дед замер, глядя на свое творение. И вдруг начал говорить. Голосом не громким, а таким, каким рассказывал сказки у открытого балкона, когда дул вечерний ветер.

«А этот змей, он особенный. Он не про силу. Он про связь. Видишь эту длинную красную нить? – он потянул за конец из клубка. – Она кажется тонкой, ее легко порвать. Но если ты будешь знать, как ее держать, как чувствовать ее дрожь, то даже самый сильный ветер не унесет твоего змея. Он будет парить, а ты будешь чувствовать каждое его движение здесь, в пальцах. Потому что он – часть неба, а ты – его корни. И эта нить… она не привязывает. Она напоминает».

Он посмотрел на Сяожуя. И в этот раз взгляд был абсолютно ясным, полным, дедушкиным.

«Ты… мой корень, да, Сяожуй?» – спросил он тихо, и в голосе его прозвучала нежность и извинение за все те дни, когда он не узнавал своего мальчика.

Сяожуй не смог вымолвить ни слова. Он только кивнул, давясь слезами счастья, и бросился деду в объятия. Дед обнял его, и его руки, пахнущие деревом и клеем, были твердыми и надежными. Настоящими.