Родители не скрывали слез. Это был миг чистой, хрустальной магии, ради которой, наверное, и истончаются стены в канун Нового года.

Потом, уже ночью, когда дед, уставший, но спокойный, уснул в своей комнате, а за окном полыхали салюты, Сяожуй сидел на кухне с отцом. Перед ними на столе лежал почти размотанный алый клубок.

«Как ты догадался?» – спросил отец, глядя на сына с новым, взрослым уважением.

«Я не догадался. Я просто… очень хотел, чтобы он вернулся. И начал собирать все, что от него осталось. Как пазл».

«Этот клубок… – отец взял его в руки. – Его еще моему деду, твоему прадеду, подарил один странствующий монах. Сказал: «Для самого важного узла». Дед твой хранил его как зеницу ока. И вот… узел».

Сяожуй сидел, глядя на алую нить, обмотанную вокруг его пальца. Ветер за окном стих, салюты отгремели. В квартире воцарилась тихая, умиротворенная усталость. Чудо случилось, но теперь нужно было думать, что будет завтра.

На следующее утро, в первый день Нового года, дед снова был немного далеко, чуть затуманен. Но когда он увидел алый клубок на столе, его пальцы снова потянулись к нему. И он сказал Сяожую, уже не так уверенно, но узнавая: «Мальчик… Держи нить крепче. Ветер сегодня… хитрый».

Сяожуй кивнул, сжимая в руке конец алой нити. Он понял, что это не конец. Это начало новой, тихой, ежедневной работы – быть тем самым корнем, той самой нитью.

В это время в дверь тихо постучали. На пороге стоял старый мастер-переплетчик Лао Чжан. В руках он держал не книгу, а небольшой предмет, завернутый в синюю ткань.

«Для дома, где память стала действием», – мягко сказал он, обращаясь больше к отцу Сяожуя, чем к самому мальчику. Он развернул ткань. Это была деревянная катушка для ниток, выточенная из темного, теплого дерева. Но не простая. На ее широких щечках был вырезан тончайший, почти воздушный узор: летящий бумажный змей, а нить от него, извиваясь, превращалась в стебель цветка сливы, символа стойкости и надежды. Это был предмет редкой красоты и нежности.

«Мой отец был токарем по дереву, – пояснил мастер. – Он делал такие для лучших вышивальщиц. Говорил, что нить, смотанная с такой катушки, никогда не запутается в сердце. Храните ваш клубок на ней. Пусть память будет упорядоченной. И красивой».

Он поклонился и удалился, оставив их в тишине кухни, нарушаемой только мерным дыханием деда из соседней комнаты.

Отец взял катушку, провел пальцами по резному змею. «Он прав, – тихо сказал он Сяожую. – Ты взял наш общий клубок памяти – запутанный, колючий – и начал его аккуратно сматывать. Не дал ему превратиться в бесформенный комок, который уже не распутать. Ты сделал из него нить. Теперь у нас есть и клубок, и катушка для него».