голову не пришло, поэтому просто махнул рукой и покинул подвал. Очки немедленно запотели; снял их и сунул в нагрудный карман. Девушка выбралась следом, сжимая в руках бумажный пакет, и попросила: — Не опаздывай на ужин. — Надеюсь, ты не все деньги потратила на провизию? — спросил я, опуская дверь подвала на место. — А даже если и так? Ты требовал не трогать бумажник мертвеца, разве нет? — Я передумал. — Посмотри на секретере, — подсказала тогда Елизавета-Мария. В вазочке на верхней полке обнаружилась пара мятых двадцаток и новенькая десятка; я негнущимися пальцами запихнул их в портмоне, ушел в уборную и, заткнув деревянной пробкой слив, опорожнил в раковину ведерко льда. Затем снял пиджак, закатал рукава сорочки и оценивающе оглядел руки. На коже от запястий и до локтей проступили алые бубоны аггельской чумы. Сияли они ничуть не тусклее огонька керосиновой лампы, а жгли и того хуже. Проклятие! В свое время аггельская чума выкосила едва ли не половину первого поколения сиятельных, и вряд ли во всей империи кому-то довелось пережить ее приступ дважды! Включив воду, я сунул обожженные кровью падшего пальцы под тугую струю и с облегчением перевел дух. Потом опустил руки в ледяное крошево и постоял так какое-то время, чувствуя, как жжение сменяется ломотой в костях. Хорошо! На ходу раскатывая рукава, я поднялся в спальню, достал из тумбочки табельный «Рот-Штейр» и прицепил кобуру с оружием на пояс. Таскать с собой лишнюю тяжесть не хотелось, но по всем писаным и неписаным правилам пистолет следовало сдать в оружейную комнату еще позавчера, поэтому чем раньше сделаю это, тем лучше. — Загляну в бакалейную лавку, — предупредил я дворецкого, спустившись в прихожую, — покупки пришлю с посыльным. — Как скажете, виконт, — кивнул Теодор. Просто кивнул, принимая услышанное к сведению, — и все. Если честно, иногда мне становилось от него не по себе. Ни живой, ни мертвый — чем Теодор занимал свои дни? Почему до сих пор не покинул этот мир? Держит его здесь данное моим родителям слово или всему виной не чувство долга, а банальный страх смерти? Я покачал головой, достал жестянку и отправил в рот мятный леденец. В этот момент с кухни вышла Елизавета-Мария; она заметила жестянку со сладостями и поинтересовалась: — Позволишь, Лео? — Угощайся. Девушка сунула в рот конфету, покатала ее языком, с удивлением признала: — Вкусно, — и тут же расплылась в ехидной улыбке: — А есть со вкусом крови? — Проклятье! — в голос выругался я, выскочил на улицу и с грохотом захлопнул за собой дверь.