Длина ступней — от двадцати девяти до тридцати сантиметров, а это с учетом индекса де Парвиля дает рост убийцы… — … от двух метров или даже больше. Если только он не карлик. — Не забывай про длину шага. — Ясно, — кивнул Рамон. — Что еще? — Форма укуса, — пояснил я. — В звериной ипостаси у него чрезвычайно широкая челюсть, он запросто вырвал глотку одному из охранников. — А китаец и мельче, и укус был бы узкий, — вздохнул напарник и досадливо выругался: — Дьявол! Плакали мои денежки! Я усмехнулся и хлопнул его по плечу: — Не переживай, у нас ведь с тобой уговор. Рамон фыркнул и язвительно уточнил: — Решил все же поохотиться на Прокруста? — Прокруст давно мертв. Мы выследили одного оборотня, выследим и другого. — Вот как? — ухмыльнулся Рамон. — Каким образом, хотелось бы мне знать? Что вообще тебе известно о нем, помимо высокого роста? — Помимо высокого роста? — Я задумался, припоминая увиденное в особняке иудея, и начал перечислять: — Он худой, ступни едва отпечатались, подъем высокий. Шаг левой ноги немного длиннее правой и шире, думаю, он левша. И наверняка приезжий. Такие типы не могут не убивать, он бы уже засветился. — Да ты просто Шерлок Холмс! — рассмеялся крепыш. — Как думаешь, сойду я за доктора Уотсона? — Сойдешь за того, кто прикроет меня и заработает на этом деле три тысячи и признательность Банкирского дома Витштейна. — Признательность оставь себе, — отрезал Рамон, — возьму деньгами. Я справлялся насчет должности ночного сторожа на угольных складах — платят там не так чтобы сильно много. — Когда выходишь на работу? — Послезавтра. — Найду тебя, — пообещал я. — Уж будь любезен. В этот момент к перрону подкатил паровоз, мы прошли в вагон и под перестук стальных колес покинули китайский квартал. Я надеялся, что больше сюда возвращаться не придется. Никогда.

Часть четвертая Прокруст. Безусловные рефлексы и ускоренная регенерация

Часть четвертая Прокруст. Безусловные рефлексы и ускоренная регенерация 1 Страхи токсичны. Слишком заумно? Хорошо — страхи отравляют. Сам по себе испуг мимолетен, но его последствия могут проявляться долгие годы, а уж первые минуты людей и вовсе трясет. Трясло и меня. Стоило бы поскорее лечь спать — это всегда помогает, но при одной мысли, что всю ночь буду валяться в пустом доме и вслушиваться в скрип ставень, пробрала нервная дрожь. Не хочу. Только не сегодня. И я отправился в гости к Альберту Брандту. В «Прелестной вакханке» дым стоял коромыслом. Разгоряченные зрители курили, пили вино и пожирали взглядами скакавших во фривольной пляске танцовщиц. Да я и сам немного постоял в дверях, наблюдая за сценой, пока не поймал себя на мысли, что гадаю, так ли стройны ножки Елизаветы-Марии фон Нальц… Аж передернуло всего. Тогда протолкался к бару и спросил хозяйку, указав на потолок: — У себя? — У себя, — подтвердила та и с гордостью добавила: — Весь день работает! Альберт и в самом деле работал. Когда я поднялся на второй этаж и заглянул в дверь, он склонился над столом и в неровном свете керосиновой лампы что-то увлеченно выводил пером на листе бумаги, но при моем появлении сразу отвлекся, сгреб рукопись и кинул ее в верхний ящик стола. — Накатило вдохновение? — спросил я, стягивая заляпанные грязью сапоги. — Лучше! — рассмеялся всецело довольный жизнью поэт, взял лежавший перед ним студенческий перстень и прицепил на цепочку карманных часов. — Я встретил ее! Заявление это нисколько не удивило; Альберт всегда отличался изрядной любвеобильностью. Я выставил грязные сапоги за дверь, выложил на полку забытый в кармане брезентовой куртки бильярдный шар и только тогда устало вздохнул: — Кого — ее? — Настоящую любовь! Смысл всей своей жизни! Огонь, что согреет и расцветит яркими красками мое унылое бытие. Сняв куртку, я налил себе воды, мимоходом отметил, что поэт сегодня пьет одну лишь содовую, а потому в излиянии своих чувств вполне серьезен, осушил стакан и усмехнулся: — Очередная смазливая мордашка? Киру другу припоминать не стал. Не стоило лишний раз наступать на больную мозоль — у всех этих деятелей искусств и без того крайне подвижная психика. — Смазливая? — охнул поэт. — Леопольд, продолжишь в том же духе, и мне придется вызвать тебя на дуэль! — Ого! Так это очередная Прекрасная Дама? — Не очередная, а единственная и неповторимая! Я ждал ее всю жизнь. Ее и только ее. Красота, от которой замирает в сладкой истоме сердце, чарующие звуки голоса, заставляющие молить