внимал поэту, но сегодня предпочел отказаться. — Боюсь, поэма о Прокрусте не то произведение… — Брось! — отрезал Альберт, не принимая отказа. — Не будь таким ограниченным ханжой! Вот послушай вступление… Можно было просто встать и уйти вниз, как я нередко поступал в пору увлечения Альберта любовной лирикой, но сейчас усталость давила вполне ощутимым грузом, и против своего желания я махнул рукой. — Валяй! — и, запрокинув голову, уставился в потолок. Альберт прочистил горло и с выражением произнес: Живущий в ночи, но помнящий свет, Не знаю, в чье тело сейчас ты одет, Когда узнаю, тебе подарю Тринадцать серебряных пуль… В голосе поэта прорезались странные интонации, они западали в душу и бередили старые воспоминания, и я не удержался от короткого смешка. — Что? — встрепенулся Альберт, враз растеряв сосредоточенность. — Чего ты ржешь? — Кто ржет? — Ты ржешь, как конь, Леопольд! — возмутился приятель, чрезвычайно щепетильно относившийся к оценке своих виршей. — Может, объяснишь, что именно тебя так рассмешило? Поэт напоминал рассерженного учителя гимназии, отчитывающего нерадивого ученика, но я этой аналогией доводить его до белого каления не стал и неопределенно помахал рукой: — Просто возникли смутные ассоциации. Как же там было… Тело — подарок небес?.. — Блейк⁈ — вскричал Альберт. — Ты говоришь о сходстве со стихами Уильяма Блейка? — Просто возникла ассоциация… — Ассоциация! — протянул Альберт, насупился и отвернулся. — Это только вступление, — проворчал он некоторое время спустя. — Не обижайся, — примирительно попросил я. Поэт развернулся, готовясь разразиться гневной отповедью, но тут в буфете звякнули бутылки. — Чертовы крысы! — прорычал Альберт, в сердцах хватая одну из дуэльных сабель, что вместе с зонтами стояли в тубе из слоновьей ноги. Я приподнялся на локте в ожидании бесплатного развлечения, но никаких крыс в буфете не оказалось, а шорох послышался уже из платяного шкафа. Поэт грязно выругался, помянув весь крысиный род разом, открыл дверцу и резво отпрянул, когда под ногами у него прошмыгнул лепрекон-альбинос в зеленом сюртуке, гармошкой смятом цилиндре и ботинках с обрезанными носами. В один миг коротышка оказался рядом с буфетом, схватил крайнюю бутылку и с проворством мартышки взлетел на антресоль. Там зубами выдернул пробку, принюхался и расплылся в блаженной улыбке: — Абсент! — Он приложился к горлышку, шумно выдохнул: — Драть, хорошо! — И глянул на меня с нескрываемым превосходством. — Амброзия, Лео! Нектар! Голову прострелила острая боль,