— Кто звонил? — спросил он.
— Кирьян. И Мика. Они живы. Мика, правда, прострелил себе колено...
— Я слышал. И про корень тоже.
— Ты не спал?
— Проснулся, когда ты встала. Привычка.
— Но ты лежал. Не вскакивал.
— Да, — он чуть помолчал. — Это прогресс?
— Это огромный прогресс. Ты лежал в кровати, пока я говорила по телефону, и не проверял периметр. Я горжусь тобой.
— Ты мной гордишься, а я тобой. Это взаимно.
Она улыбнулась и прижалась к его плечу. Он обнял её.
— Что сказал Кирьян? — спросил он.
— Что они приедут через месяц. Что Марта передаёт привет и пироги. И что у неё есть какие-то документы про твою мать.
— Про мать? — он чуть напрягся.
— Да. Но она сказала, что это не срочно. Так что не переживай.
— Я не переживаю. Просто странно. Я никогда не знал матери. А теперь у меня есть документы. Факты. История.
— Тебе это важно?
— Да. Но не так важно, как ты. Как наша жизнь. Как то, что у нас есть сейчас. Прошлое, это прошлое. Оно не изменит того, кто я.
— Ты мой муж. Отец моего будущего ребёнка. Человек, которого я люблю. Этого достаточно.
— Достаточно, — согласился он.
Они постояли ещё немного, глядя на озеро. Потом Герман спросил:
— Пойдём в дом? Холодно.
— Пойдём. Я разожгу печь.
— А потом?
— Потом завтрак. Чай. Может быть, прогулка к озеру. Обычный день.
— Звучит идеально.
Она взяла его за руку. И они пошли в дом, к теплу, к печи, к простым делам, из которых теперь состояла их жизнь.
Они позавтракали на кухне, чай, хлеб, яйца, которые принесла соседка. Обсудили планы на день. Герман хотел закончить сарай, осталось перекрыть крышу. Эля хотела написать Марте ответное письмо. Испечь хлеб. Постирать занавески. Обычные дела. Обычный день.
— Ты умеешь печь хлеб? — спросил Герман.
— Нет. Но научусь. У Марты по книжке. Она обещала прислать рецепт.
— Ты многому учишься. Готовить. Шить. Сажать помидоры.
— Мы оба учимся. Жить.
— Жить, — повторил он. — Это самое трудное из всего, что я делал.
— Труднее, чем убивать?
— Да. Убивать, это просто. Это рефлекс. А жить, это выбор. Каждый день. Заново.
— Ты выбираешь?
— Да. Каждый день. С тобой.
Она протянула руку через стол. Он взял её. Их пальцы сплелись, как делали уже сотни раз. Но каждый раз это было важно. Каждый раз это было нужно.
— Знаешь, — сказала она, — я думала о том, что мы сделали. Обо всём. Об Александре, о Шраме, об особняке. И я не чувствую вины. Вообще.
— Это хорошо?
— Не знаю. Но это правда. Я смотрела, как он умирает. Я сама отрезала ему пальцы. И мне не жаль. Ни капли.
— Ты защищалась. Ты мстила. Это нормально.
— Мне не жаль, — повторила она. — Но я не хочу, чтобы это определяло меня. Я не хочу быть женщиной, которая убила своего мучителя. Я хочу быть женщиной, которая живёт в доме у озера. Печёт хлеб. Растит детей. Любит мужа. Вот что меня определяет. Не прошлое. Настоящее.