— Здесь безопасно, — бросил Кирьян через плечо. — Расслабься.

Расслабиться. Смешное слово. Герман не помнил, когда в последний раз расслаблялся. Кажется, никогда. Даже во сне его тело оставалось напряжённым, готовым к удару.

Из кухни тянуло теплом и запахом еды. Жарилась яичница, шкворчало масло, потрескивала яичная плёнка. Кто-то негромко напевал под нос, мелодия была смутно знакомой, что-то из старых песен, которые крутили по радио в те редкие дни, когда Герман вообще слышал радио.

Он пошёл на звук.

Кухня была маленькой, заставленной. Старая газовая плита с подтёками жира на эмали. Прокопчённый чайник. Кружки на подоконнике, штук пять, все разные, явно собранные с бору по сосенке. Стол, накрытый клеёнкой в цветочек. Лампа без абажура, голая лампочка под потолком, засиженная мухами.

У плиты стоял парень.

Невысокий, худощавый, в растянутом свитере с чужого плеча и с растрёпанными русыми волосами. Пальцы в татуировках, микросхемы, провода, бинарный код. На носу очки в тонкой оправе, съехавшие набок. Лопаткой он ловко переворачивал яичницу и что-то напевал под нос.

Герман замер в дверях. Приготовился.

Сейчас парень обернётся. Сейчас увидит его лицо, всё, без намордника. Шрамы, перекошенную челюсть, пустые дёсны. Увидит и сделает шаг назад. Или отдёрнет руку, как от прокажённого. Или просто замолчит, уставившись с тем особенным выражением, смесью страха и брезгливости, которое Герман изучил до мельчайших деталей за годы своей службы.

Парень обернулся.

Посмотрел на Германа. Пауза. Две секунды.

И он улыбнулся. Широко, открыто. Совершенно без страха.

— О, цербер пожаловал.

Герман не шевельнулся. Парень склонил голову набок, разглядывая его, как разглядывают старого знакомого, с которым сто лет не виделись.

— А говорили, страшный. А он просто уставший. — Пауза. — И мокрый. Ты слюни подбери, у меня тут хата, а не питомник.

Герман не ответил. Машинально поднёс рукав ко рту, вытер подбородок. Жест получился дёрганым, неестественным.

Из-за его спины вышел Кирьян.

— Это Мика. Не обращай внимания. Он всегда много болтает.

Мика фыркнул. Снял сковороду с огня и ловко перебросил яичницу на тарелку. Движения у него были точные, выверенные, несмотря на дурашливый вид, руки работали как у хирурга.

— Садись, цербер. Яичница стынет. — Он пододвинул тарелку через стол. — И не смотри так. У меня не намордник, но кусаюсь я тоже больно. Особенно когда голодный. А я, вообще-то, и так готовил себе.

Герман медленно опустился на табурет. Тот жалобно скрипнул под его весом. Кирьян сел напротив, достал пачку сигарет, закурил. Дым закружился под лампочкой, потянулся к потолку.