— Ешь.

Герман посмотрел на тарелку. Яичница. Желток ещё подрагивал. Хлеб, поджаренный до золотистой корочки. Простая еда. Слишком простая для человека, который три месяца питался баландой и собственными мыслями.

Он не взял вилку.

— Завтра начнём думать, как вытаскивать Эльвиру.

Его рука замерла над столом. Кирьян выдохнул дым, стряхнул пепел в пустую кружку.

— Она уже три месяца как жена Александра Романова. После свадьбы носит его фамилию. — Он помолчал. — Но это неважно. Важно то, что он с ней делает.

Кирьян сунул руку во внутренний карман и достал мятый конверт. Жёлтая бумага, затёртая на сгибах. Слишком тонкая для того, что внутри.

Фотографии легли на стол. Три штуки.

Первая: Эля в белом платье у алтаря. Лицо застывшее, как маска. Глаза смотрят в объектив, но словно не видят его. Фальшивый жемчуг в волосах. Пальцы, сжимающие букет так, что костяшки побелели.

Вторая: Эля у окна. Исхудавшая. Ключицы торчат, как птичьи кости. Синяки на запястьях, четыре тёмных пятна, след чужой хватки. Волосы спутаны, нечёсаны. Она смотрит куда-то за стекло, но за стеклом только серая стена соседнего особняка.

Третья: Эля смотрит в камеру. И вот этот снимок был самым страшным. В её глазах ничего. Пустота. Так смотрят люди, которые перестали ждать.

— Марта передала, — сказал Кирьян. — Та горничная, что ушла с ней в дом Романовых. Наш единственный канал.

Герман смотрел на фотографии. Его рука лежала на краю стола. Пальцы медленно сжимались, косточки белели, ногти царапали клеёнку. Дыхание стало глубже. Тяжелее.

Мика перестал жевать.

Кирьян заметил это краем глаза. Заметил, как замерла вилка в пальцах Мики. Как тот медленно опустил её на тарелку. Как поправил очки, нервный жест, выдающий тревогу.

— Что он с ней делает? — голос Германа прозвучал хрипло, глухо. Без модулятора слова получались нечёткими, смазанными. Челюсть болела. Губы не слушались.

Кирьян медлил. Достал ещё одну сигарету, хотя первая ещё тлела в кружке. Закурил. Выпустил дым.

— Побои. Унижения. Изнасилования. Три месяца. Каждый день. Каждую ночь. — Он посмотрел на тлеющий кончик сигареты. — Она держится. Но с каждым днём её всё меньше. Марта пишет: она почти не говорит. Не плачет. Просто сидит у окна.

Тишина.

Она была тяжёлой. Как бетонная плита, которую положили на плечи каждому, кто сидел за этим столом. Даже Мика, вечно болтающий, вечно ёрничающий Мика, не проронил ни звука.

Герман не произнёс ни слова. Но слова были и не нужны.

Мика смотрел на него, и его лицо менялось. Исчезла улыбка. Исчезла расслабленность. Он поправил очки, на этот раз медленно, почти благоговейно, и отодвинулся чуть дальше. Не от страха. От уважения. Так отступают перед чем-то, что больше человеческого понимания.