Когда мы просочились в комнату, он посмотрел на нас устало и коротко спросил:

— Опергруппа? Пленные?

— Четверо пленных, — уточнил Карась. — И важные бумаги. Нам нужно место, чтобы спокойно разобраться с немецкими архивами.

— Пленных сами знаете куда. Вниз, там подвал под физкультурным залом. Бумаги — это не ко мне. — Майор потёр глаза. — Свободных помещений для их хранения нет. Впрочем… — Он задумчиво посмотрел на Мишку. — Второй этаж, налево, бывшая комната для инвентаря или что-то такое. У немцев всё через задницу.

Комендант хмыкнул, покачал головой.

— Людей они в грош не ставят, миллионы угробили, суки. А для веников и тряпок отдельную комнату, значит, сделали. Только там холодно. Если что, печку сами топите.

Мы с капитаном ответили, что нас такое вполне устраивает. Крыша над головой есть, и слава богу. Главное, чтобы никто не лез и не мешался. Ибо секретность, мать её так.

«Мать её так» вслух, конечно, не прозвучало, но смысл читался между строк. Скажем честно, за четыре года войны отношение армейских к СМЕРШу не сильно поменялось. Некоторые так и продолжали искренне считать, будто мы какой-то хернёй занимаемся. В большей мере своих же трясём и к стенке гоним. Другие, кто повоевал подольше, знали, что это совсем не так, но один чёрт старались держаться от контрразведки подальше.

Поблагодарили коменданта, вышли из кабинета и занялись решением насущных вопросов. Зотов ошивался в стороне, ожидая приказа от старших то есть от нас с Мишкой.

Для начала отправили немцев в подвал, передали их начкару — сержанту из комендантского взвода, мужику лет тридцати с обожжённой щекой. Тот пересчитал фрицев по головам, буркнул «принял» и погнал пленных вниз. Всех, кроме моего.

Этого я втихаря от коменданта велел определить в отдельное помещение — в каморку рядом с комнатой, которую нам с барского плеча выделили. Мне так было спокойнее, и Карась данное решение поддержал. Очевидно, фриц нам достался непростой, а значит, с него глаз спускать нельзя ни на минуту. Будет сидеть через стенку, по крайней мере, пока не допросим. Сейчас он еще числится за оперативной группой, к нему никто не сунется.

Потом пришло время заняться Карасём. Этого упрямого осла ранили, а он носился по комендатуре как конь и отказывался идти к врачу.

— Да отвяжись ты, Соколов, — отмахнулся капитан, когда я снова завёл речь про доктора. — Подумаешь, царапнуло. Главное, кость целая.

— Миша. Ты рукой шевелишь как парализованный.

— Я ей вообще шевелить не собираюсь. У меня вторая есть.

После десяти минут активного спора я взял Карасева за шиворот и буквально пинками погнал его вниз, в дальний конец коридора. Там, в небольшой комнатке, устроился полковой фельдшер. Обстановка скудная — стол, два ящика с медикаментами и лавка вдоль стены. Санчастью это назвать язык не поворачивался, но других вариантов в Альтдамме не было. Медсанбат стоял за городом, и ехать туда Мишка не согласился бы даже под угрозой трибунала.