Вот уж действительно... Только этой девичьей «Санта-Барбары» мне сейчас в жизни для полного счастья не хватало.

На самом деле мне было совсем не до Леры и её друзей. Все эти школьные страсти казались мелкими и ненастоящими на фоне того, что происходило со мной. Я сидел в пустой квартире и буквально гипнотизировал взглядом телефонный аппарат. Я ждал звонка от майора Сергея. На дворе стояло 24 сентября, соглашение «Плаза» уже должно было вступить в силу, но телефон молчал. И это глухое, неопределённое ожидание выматывало меня изнутри, вытягивая последние нервы.

Усевшись за стол, я пододвинул к себе чистый лист бумаги и принялся бесцельно чертить на нём ровные маленькие квадратики, постепенно вписывая в них забавные рожицы. Телефон молчал.

Вообще, в самом начале девяностых в мире рухнула ещё одна великая мечта и ещё одна мощная империя. Нет, я сейчас говорю не про Советский Союз — вернее, не только про него. На Дальнем Востоке произошёл свой, тихий и бескровный крах, который, тем не менее, оказался невероятно болезненным для миллионов обычных граждан. Рухнуло легендарное японское экономическое чудо.

А ведь всё началось именно тогда, в сентябре восемьдесят пятого, с этого самого соглашения «Плаза».

Япония, оказавшись в тисках резко подорожавшей иены, попыталась спасти своих экспортеров единственным доступным способом — Банк Японии начал стремительно снижать процентные ставки. Рынок буквально захлебнулся дешёвыми, практически бесплатными деньгами.

И вот тут сработал вечный закон человеческой природы — банальная жадность.

Вместо того чтобы вкладывать эти дешёвые миллиарды в реальный сектор экономики, в модернизацию заводов и долгосрочные промышленные проекты, японцы массово ломанулись на фондовый и земельный рынки. Зачем строить новые конвейеры, если можно купить акции или клочок земли под Токио и уже через месяц перепродать их в два раза дороже?

Финансовый пузырь раздувался с какой-то безумной, пугающей скоростью. Дошло до чистейшего абсурда. В разгар этого безумия крошечный участок земли под Императорским дворцом в центре Токио оценивался дороже, чем вся коммерческая и жилая недвижимость гигантского американского штата Техас!

А потом этот мыльный пузырь закономерно и с оглушительным треском лопнул.

В начале девяностых японский рынок полетел в бездну. В одночасье обесценилось абсолютно всё — и ценные бумаги, и земля, и надежды на великое доминирование. Страна погрузилась в так называемые «потерянные десятилетия» — затяжную, унылую тридцатилетнюю стагнацию.

И только к середине двадцатых годов двадцать первого века индекс Токийской биржи сумел доползти до тех высот, на которых он беззаботно плясал в конце восьмидесятых. Тридцать пять лет коту под хвост!